Чтение онлайн

Тем летом проходил наш первый совместный сбор в Гаграх, а Тамара с Лешей разругались вдрызг. И Мишин брал меня с собой на тренировки для того, чтобы со мной на полу делать поддержки. Я выполнял роль Тамары. И так довольно долго каждое утро я с ним тренировался. Вероятно, я единственный из одиночников, кто знает, что испытывает на поддержке партнерша, и не только среди мужчин-фигуристов, но и среди одиночниц никого из них на протяжении двадцати дней поутру наверх не поднимали и не вращали.

Когда я пришел к Москвину, то уже ездил на соревнования. У нас дома сохранились снимки, где я сфотографирован с папой. Есть у нас снимок, конечно, и на Красной площади. Первый и последний раз я посетил мавзолей Ленина. Для пацана интересное зрелище – труп настоящий лежит. Это впечатляло. Не каждый же день можно посмотреть на фараона, то есть забальзамированную мумию. Царь-пушка, Царь-колокол, ЦУМ, ГУМ, мороженое в стаканчиках. Папа меня сопровождал. Мама, когда я выступал, панически боялась не то чтобы смотреть телевизор, а даже чтобы он был включен. У нас дома стоял КВН – самый распространенный тогда телевизор с линзой перед маленьким экраном. Меня еще никто и не собирался показывать, но она все равно боялась. Нервничала при наших отъездах, крестила нас в спину, что и продолжает делать, когда я ухожу, до сих пор. Не убирала в квартире после нашего ухода и жутко переживала. А отец отпрашивался с работы, ему, по-моему, нравилось со мной ездить.

В «Буревестнике» я заработал сперва третий, потом второй юношеский разряды, то есть постепенно поднимался по спортивной карьерной лестнице. Соревнований на мою долю приходилось достаточно, и я довольно успешно в них состязался.

Папа собирал все вырезки из газет, ему было достаточно даже упоминания нашей фамилии. До последнего дня он носил их рядом с партбилетом во внутреннем кармане, гордясь сыном. В любую секунду он готов был сказать: «А вот это вы читали? Это всего лишь в позапрошлом году написали». Он выглядел очень трогательно, но когда он меня доставал (нельзя такое говорить о родителе, но папа меня простит), я обычно ему «очень серьезно» говорил: «Папа, отойди, а то я сейчас тебя в форточку выброшу». Потому что папа был мне по плечо, маленький, щупленький.

И только с возрастом я смог понять, сколько невзгод выпало на его долю.

Папа прошел войну в звании старшего разведчика-наблюдателя, а попросту их называли слухачами. Слухач – это солдат, которого засылают в тыл к немцам как можно дальше. Он закрепляется там где-то, например на верхушке дерева, и в течение нескольких дней, (а желательно как можно дольше), не слезая с этого дерева, передает, какие самолеты – бомбардировщики или истребители – и сколько направляются к фронту, к Питеру. Так слухачи предупреждают своих о приближении вражеской авиации. Слухачи уходили на неделю, на две за линию фронта, потом возвращались… если возвращались, и неделю им давали отсыпаться. Все то время, что он сидел в выбранном укрытии, он же не спал, рядом немцы ходили. Когда часть отца стояла под Ленинградом в Синявинских болотах, он месяц по пояс простоял в ледяной воде. После этого, дожив до семидесяти, он не знал, что такое таблетки, не знал, что такое простуда и кашель. Я себе не представляю, как можно прожить такую тяжелую и страшную жизнь и до конца остаться здоровым человеком. Я же поздний ребенок, а я ему говорил в свои дурацкие двенадцать-тринадцать: «Папа, со всеми ребятами родители в футбол играют, а ты что, со мной не можешь постучать?» Он безропотно: «Пойдем, сынуля, пойдем поиграем». А через двадцать шагов у него начиналась одышка, сказывался возраст. Я тогда не понимал – почему, мне было обидно, со всеми родители бегают, а он уже задыхается. Об этом горько вспоминать, горько вдвойне, зная, что он очень меня любил.

Когда в одном из кинотеатров списывали аппаратуру, он притащил домой огромный катушечный магнитофон. Музыку для меня он записывал на эти бобины. Магнитофон папа подключил к радио и безостановочно записывал все мелодии, что передавали. Потом он мне устраивал прослушивание записей, чтобы я мог выбирать себе музыку для программы. Папа даже «Голос Америки» ловил. Я ему: «Пап, извини, но тут посторонние звуки и хрипы, плохая запись». Он мне: «Зато посмотри, какая музыка!» Действительно, прекрасную музыку они передавали. Но я не имел права никому говорить, что она с «Голоса Америки». Папа записывал до своего последнего года все репортажи с чемпионатов по фигурному катанию начиная с Конаныхина, потом Саркисянца и заканчивая Ческидовым. У меня дома лежат записи на магнитной пленке со всех соревнований последних лет двадцати. Записан и чемпионат мира, на котором я выиграл произвольную программу. Возникнет желание, могу послушать, что обо мне тогда говорили.

Первый год у Игоря Борисовича Москвина сложился для меня очень тяжело. Для него на первом месте были Тамара Москвина и Леша Мишин. Они оба только-только закончили свои одиночные выступления и начали пробоваться в паре. Игорь Борисович им уделял почти все свое внимание. Я думаю, что и свадьба киевской фигуристки Тамары Братусь с ленинградским тренером Игорем Москвиным состоялась прежде всего потому, что его привлекало ее катание.

Сперва группа Москвина занималась в церкви, переоборудованной под искусственный каток. Но потом, когда построили «Юбилейный», по-моему, в 1970 году, мы переехали туда, но еще и на улице Плеханова тренировались, там тоже построили каток. Группа ребят у Москвина собралась такая: Устинов, Подгорнов, Володя Курембин по прозвищу Цыпа, Овчинников, Игорь Лисовский, но он после меня уже пришел. Татьяна Ивановна за глаза назвала его Гулей. Обидней слова не было. У Татьяны Ивановны я ходил в первых учениках. Хотя мое высшее достижение в ее группе – первый взрослый разряд, но зато я первый ученик, ушедший так далеко. А тут я оказался позади всех, правда я был и самым младшим. Юра Овчинников старше меня – он пятидесятого года, остальные еще старше. Цыпа, он же Володя Курембин, – маленький, рыжий в красном комбинезоне с зеленым подбоем. Зеленым отсвечивала и водолазка. Как говорится – улет. Юра катался всегда в темно-синем комбинезоне и в белой с синими полосами рубашке с огромными по той моде концами воротника. И я на их стильном фоне – в каких-то штопаных рейтузах. А ноги уже накачал, в рейтузах тесно, все трется. С ними рядом я чувствовал себя и смотрелся, прямо скажу, не очень. Наконец меня впервые привели на базу и разрешили выбрать костюм. Мы же сдавали обратно то, из чего выросли. Выдали ботинки и коньки. То, что происходило, называлось экипировкой, и этот день – потолок моего счастья. Свершилась моя несбыточная мечта.

До этого костюмы мне шила мама, но тут-то особая ткань, она эластичная, тянется! Эластик! Правда, советский, который весил не один килограмм, и кататься в нем, как выяснилось, не очень-то удобно. Но зато «фирма», вещь! Цвета морской волны, с блестками. Фантастика!

Период вхождения в знаменитую группу Москвина я помню очень смутно. В памяти осталось только то, что каждое утро в семь я ехал на тренировку. В общем, в памяти одна тренировка. Сплошная. В школу я ходил на оставшиеся после тренировок уроки. Отныне моей жизнью распоряжались тренеры, а им было виднее, куда мне ходить – в школу или на каток. Момент, когда я попал в высшее общество советских фигуристов, я тоже не помню, просто начались серьезные соревнования, из которых я усвоил одно: сколько ты наработал, столько ты и получишь. Значительно позже, когда я стал лидером у Москвина, когда он со мной занимался индивидуально, когда сам ездил со мной на сборы, на соревнования, мне стали ясны его принципы, или система тренировок. Он не раз произносил свою любимую фразу: «Я ходить по кабинетам не буду». Впрочем, нынешнего спорта я уже не знаю. Но эта фраза Игоря Борисовича мною была впитана, причем так естественно и глубоко, что все дальнейшие обиды, если меня не послали за рубеж с командой или не на то место поставили, глубоко не ранили. Мне с этой фразой легче было жить.

Когда начались большие соревнования, может быть, мне немного повезло, что с самого начала я имел маленькую толику популярности в родном Питере. Дело в том, что на всесоюзные турниры прежде всего посылали Юру Овчинникова, Володю Курембина. Потом Володя Куксинский появился и тоже ездил от «Динамо», к которому относился. А я выступал дома и успел стать шестикратным чемпионом Ленинграда и четырехкратным обладателем приза Панина (первого олимпийского чемпиона России). Потом я выигрывал и в присутствии зрителей из других городов страны, но первый зритель, который меня узнавал, был свой, питерский. Наши звезды улетали то на Универсиаду, то на чемпионат Европы или Кубок Союза. А у нас тут – пожалуйста, под боком чемпионат Ленинграда с его вечным чемпионом, которым являлся я.

Мама по-женски за меня переживала, не так, как мамы многих знаменитостей, ставшие чуть ли не вторыми тренерами. Мама волновалась, готовила мне костюм для старта, стирала после тренировки мои вещи, но ни во что не вмешивалась и ни на что не влияла. А отец не мог скрыть своей гордости за меня. Папа сделал дома огромный стенд с подсветкой, которая секреткой включалась внизу. На этом стенде – все мои медали начиная с первых и до последней, они и сейчас на этом стенде. Я могу прийти, включить секретку, но мне важно не увидеть свои медали, а то, что все они раскладывались его рукой.

Пошли старты, пошло то, что я называю «соревноваловка». Но тут-то и проявилось то давнишнее мое детское восприятие фигурного катания, если можно так сказать, нестандартное, несколько отличное от других. Эта детская увлеченность пародийностью, точнее – обыгрыванием смешного, переросла не просто в последовательную линию работы, а в конкретное направление.

У Москвина выросли великолепные исполнители. Это и Саша Яблоков, и Наташа Стрелкова, и Андрей Соловьев, и Юрий Овчинников. Для Соловьева Москвин сделал специальные коньки, которые он назвал щучками. Тогда еще английских лезвий днем с огнем было не найти, и Игорь Борисович коньки для Андрея переделал из советских. Очень плоские лезвия, как лыжи, встаешь на них, и тебя никуда не ведет.

Не Игорь Борисович придумал элементы, которые назывались «тройка», «скобка», «выкрюк», «крюк» и так далее, но он придумал, чтобы все они оказались размером в двадцать сантиметров, обычно их «рисовали» втрое меньше. Я сам умудрялся их делать в пределах пятнадцати-двадцати сантиметров. Крупный элемент неплохо смотрится. Фигура получалась красивая – судьям не приходилось на карачках ползать, разбираться (я сейчас вспоминаю времена, когда существовала «школа»). Подходишь, и элемент весь виден. Получался небольшой, но выпуклый монументализм.