Чтение онлайн

Наверное, глядя на старшего сына-таксиста, родители решили: надо сделать так, чтобы младший ни в коем случае не увлекся какой-нибудь на первый взгляд многообещающей карьерой, потом плавно перетекающей в непрестижную профессию. Они хотели, чтобы я получился более домашним, более развитым и как можно ближе находился к искусству.

Видимо, почти все, кто стал спортсменом (я говорю о фигурном катании), и прежде всего те, кого привели в спорт родители, включая и тех, кто достиг какого-то ранга в своей карьере, были изначально больными детьми. Я не знаю в своем виде спорта ни одного здоровяка от рождения. Все родители вели детей в спортивные секции не для того, чтобы сделать из них чемпионов, а чтобы поправить их здоровье. Катки открытые, чистый воздух. Куда ты сам в пять-шесть лет пойдешь, ты что, много соображаешь? Идешь туда, куда тебя ведут.

Фигурное катание в моем детстве считалось бабским видом спорта, во всяком случае, я был в этом уверен. Но, в конце концов, на льду можно было и в хоккей зарубиться.

Меня повели в Измайловский сад, недалеко от дома. Мама узнала, что в парке работают детские группы. Заливались зимой садовые дорожки, и группы занимались прямо в аллеях. У этой замерзшей клумбы – одна, а на той извилине – другая. Я пару раз сходил на тренировки, мне понравилось. Там я впервые с девочкой танцевал полонез Огинского, правда, не на льду, а на полу, в летнем театре на территории того же Измайловского сада. Взрослые там что-то солидное изображали, а мы, салаги, выходили рядом с ними полонезовским шагом. Мне шесть лет, прекрасно помню, как я трепетно, первый раз в жизни, взял в свою ладонь ладошку девочки. Я весь вспотел. Не могу сказать, что в аллеях Измайловского сада началось мое фигурное катание. Но зато там я накатался. На столбах висели громкоговорители-«колокольчики», к взрослым были направлены одни, и из них лилось, например, танго, а для малышей – в другую сторону – грохотали какие-то «ля-ля-ля, ля-ляля, тра-ля-ля».

Волей случая, который всегда определяет нашу жизнь, в Измайловский сад приехала Татьяна Ивановна Ловейко. Как мне потом рассказывала мама, я в это время перебегал с детской аллеи на взрослую, потому что музыка на детской уже закончилась, а для взрослых еще играла. Я успевал добежать по дорожке до чужого катка и начинал танцевать со взрослыми. У них музыка заканчивалась, я несся обратно. И Татьяна Ивановна заметила мои перебежки, а увидев, что бултыхается этот сумасшедший мальчик между музыками не раз и не два, подозвала маму и сказала: «Вы не хотите попробовать с ребенком серьезно заниматься фигурным катанием? Приведите его ко мне, я посмотрю». Так я и попал к Татьяне Ивановне – своему первому тренеру.

Она тренировала группу на открытом катке, на «цыпочке», то есть в Центральном парке культуры и отдыха имени Сергея Мироновича Кирова. Мне уже семь лет, мы как раз переехали на Владимирскую площадь, а от Московского вокзала на «цыпочку» шел сорок пятый маршрут, но плелся очень долго. На просмотре я запомнил, как женщина с ярко-красными накрашенными губами дрожала: выберут или не выберут ее ребенка? Но мне без всякого просмотра сразу сказали: вон твоя группа, там Татьяна Ивановна. Обернувшись, я увидел человек сорок, катающихся по кругу. Посредине стоит женщина, на которой было надето очень много теплых вещей: сверху какой-то тулуп, как у ночного сторожа, а над тулупом огромная лисья шапка. За толстыми стеклами очков глаза казались с блюдце. В руках у нее была метла, которой она на ходу исправляла ученикам некоторые недостатки в осанке. Совсем не больно, но ужасно досадно. Когда дошла очередь до меня, и она мне сказала что-то обидное, более того, дотронулась до меня метлой, я убежал и спрятался под скамейкой. До сих пор помню эту темноту. Что дальше случилось – вспоминается смутно, потому что у меня началась истерика. Я плакал оттого, что боялся, и решил, что больше к Татьяне Ивановне не пойду. Но от нее исходила какая-то притягательная энергия, правда, смешанная с агрессией. Первое работало на то, чтобы ребенок группу не оставлял, второе – чтоб заставить его делать так, как надо…

Если бы не Татьяна Ивановна, наверное, я бы в фигурном катании не задержался. Дело не в ее умении уговаривать, я почувствовал в ней доброго и родного человека, такого, про которого говорят, – вторая мама. Правда, Татьяна Ивановна не стала для меня второй мамой в таком варианте, как, например, сложились отношения у Наташи с Татьяной Анатольевной. Там было по-другому прежде всего потому, что у Наташи рано умерла мама. Нет, к Татьяне Ивановне я испытывал другие чувства. Но с той поры я знал: у меня есть дом, у меня есть школа и есть Татьяна Ивановна.

Когда я возвращался из школы, мама загружала сумки, в одну из которых ставила термос и бутерброды, и мы отъезжали в Центральный парк культуры и отдыха, а потом перемещались на стадион «Искра», оттуда на стадион «Зенит». Откатавшись на «цыпочке», мы слышали от Татьяны Ивановны: «Там хоккейный матч заканчивается, мы можем еще и там покататься», «Там у конькобежцев тренировка заканчивается…»

Занималась Татьяна Ивановна со мной одним, иногда с нами ездила Таня Оленева (теперь Мишина), позже – Игорь Лисовский. Мы трое – ее любимчики. А с остальными она проводила два часа урока в день, на этом ее массовая педагогическая практика заканчивалась. Татьяна Ивановна совала меня в любые соревнования, в какие только можно, и я вскоре попал в общество почти состоявшихся фигуристов, в студенческий «Буревестник». В восемь лет – и сразу в серьезное всесоюзное спортивное общество. Для меня это оказалось большим потрясением.

Однажды поздним вечером у Дворца труда Татьяна Ивановна пересаживается на свой маршрут троллейбуса… Мы вместе возвращаемся с первого искусственного катка в Ленинграде, который устроили в церкви на Васильевском острове, у моста Лейтенанта Шмидта. Церковь снаружи, а внутри искусственный лед. (Там Тамара Москвина с Лешей Мишиным начинали.) Каточек маленький, двадцать пять на двадцать пять, пятачок, а сверху, где хоры стояли, родители на своих отпрысков смотрели…

И вот Татьяна Ивановна выходит, прощается, и я понимаю, что должен сказать ей что-то очень хорошее, не могу ничего сообразить, меня распирает, надо было просто поблагодарить, выдавить из себя что-то вроде «до свидания» и «спасибо», но переполнявшее меня чувство не позволило так легко попрощаться. Даже в таком сопливом возрасте я понимал, как она со мной безответно возится. Я подал ей руку (меня научили, что нужно женщине подать руку) и проникновенно сказал: «Татьяна Ивановна, скатертью вам дорожка». Мама чуть не упала, а Татьяна Ивановна сделала вид, что не услышала моего напутствия. Но меня такая нежность к ней переполняла, что я не сомневался, что нашел самые лучшие слова.

Татьяна Ивановна Ловейко из тех людей, что обладают редким талантом обнаруживать способных детей. Поэтому у нее начинали многие будущие звезды. А это призвание – найти в ребенке искорку, а потом передать воспитанного тобою малыша кому-то более знаменитому. Такое качество Богом дается.

В Измайловском парке вместе со мной каталась масса ребят, и я не знаю, как она могла рассмотреть во мне что-то индивидуальное; мы же катались на льду одновременно в три или четыре группы, каждая по сорок человек. Тогда тысячи детей занимались фигурным катанием.

Я с малых лет любил импровизировать, хотя не знал, конечно, и слова такого – «импровизировать», это потом мне объяснили. Услышав любое музыкальное произведение, я начинал танцевать. При этом очень любил смешно изображать кого-то, то, что называется «пародировать», но и этого слова я тоже еще не слышал. Неосознанное желание «шутить коньками» во мне проявилось с малых лет. Это качество, наверное, и выделяло меня из остальных детей. А потом на него легли бесконечный труд и упорство Татьяны Ивановны, которые она вложила в занятия со мной.

Рос я хилым ребенком. Был даже случай, когда мы возвращались с юга, и у меня из-за ангины наступила клиническая смерть. На какой-то маленькой станции остановили поезд, и нас с мамой высадили. Мама не помнит, как называлось местечко, где нашли врача, который вернул меня к жизни. Я часто болел: ангина, свинка, а воспаление легких для меня – как насморк у многих. С года до пятнадцати лет родители регулярно возили меня на юг, в Анапу. Потом, после пятнадцати, я сам туда ездил. Во-первых, у меня в Анапе крестный жил. А во-вторых, там есть илмыло, грязевые лечебницы и чистый песок – это мне помогало продержаться зиму. Илмыло – это такой камень, которым трешься и становишься весь черный, потом лежишь под солнышком уже черный, как негр. Затем краску смываешь в соленой морской воде. Считалось, что илмыло – чудодейственное средство для кровообращения. По улице ходили продавцы этих камней и кричали: «Илмыло, кому илмыло!» Меня возили в Анапу как на работу. Наелся я моря еще в детстве. И теперь обычная для северянина тяга к морским курортам у меня отсутствует. Трудно сказать, прибавило ли катание мне здоровья. Для того чтобы кататься на серьезном уровне, пришлось бегать кроссы, тягать штангу, плюс еще и нагрузка при хореографии… Фигурное катание оказалось тяжелым видом спорта, совсем не то, что думали родители, когда записывали своих деток. Нелегкая работа, к тому же на свежем воздухе.

У Москвина

Расставание со мной у Татьяны Ивановны произошло болезненно. Болезненно еще и потому, что я был, по-моему, первый из ее «детей», которого пригласил к себе такой тренер, как Игорь Борисович Москвин. Татьяна Ивановна поняла, что, если меня приглашает заслуженный тренер Советского Союза, она мне уже не нужна. Собственное непонимание этой трагической для Татьяны Ивановны ситуации я смог оценить только со временем. А тогда она сказала что-то вроде: «Ты должен идти туда». Какие-то простые слова сказала – и отпустила. Мне шел двенадцатый год. В это же время Тамара Москвина становилась в пару с Лешей Мишиным.