Чтение онлайн

Мечта сделать спектакль по законам драматического повествования, попытка размышления на льду о чьей-то судьбе во мне не угасала. Образ Чарли Чаплина как раз годился для первой попытки. В нем я хотел себя попробовать как постановщик, а не в качестве исполнителя какой-то миниатюры или номера с апофеозом в конце представления, как любил говорить Юра. «А теперь у нас апофеоз – руки наверх!» Еще мы смеялись, когда Юра «считал» вальс. Танцоры падали, потому что счет в вальсе идет на раз-два-три, раз-два-три, а он после раз-два-три обязательно оговаривался «четыре-пять». И Гаранина с Карамышевой напускались на него: «Почему не семь-восемь?» Потом у Юры начались большие проблемы со здоровьем: еще в последние годы, когда он сам катался, возникли дикие боли в спине. А тут, вероятно, от больших нагрузок, боль вернулась, Юра попал в больницу, диагноз ему поставили непростой, связанный с позвоночником.

Мы все ждали от нашего художественного руководителя новых постановок, но, хотя Юра закончил ГИТИС с красным дипломом, ничего не получалось. Однажды он даже начал ставить спектакль, что-то вроде «Вальс на озере», но дело дальше первых репетиций не пошло. А пригласить кого-то со стороны – он не мог себе позволить. Мы же с этим «Вальсом» так и не смогли понять: очередной ли номер делаем или что-то более существенное? Наконец Юра решил поставить «Бал». Тогда вышел потрясающий фильм Сколы «Бал». Фильм фантастический, без текста, весь построен на танцах. Юра долго носился с идеей перенести его на лед, но дальше «раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь» и «апофеоз – руки наверх!» у него никак не шло.

Тарасова довольно долго серьезно к нам не подключалась. Может, их с Юрой связывали какие-то договоренности, что нужно делать, а что не стоит… Наконец я предложил свой вариант – сделать спектакль про Чаплина. Мы собрались обсуждать мою идею всем коллективом. Собрались в гостинице «Красная» в Одессе, по тогдашней моде – собрание коллектива трудящихся. У нас же, как и у всех, существовали и комсомольская, и партийная группы. Десять человек в ансамбле, а эти ячейки все равно должны были существовать. Половина артистов проголосовали за то, что они хотят постановку «Чаплина», половина – что это бред собачий. Но тут же, что называется, не сходя с места, большинством голосов, почти единогласно, решили, что худруком ансамбля должен стать я. Вот тут-то в переломный момент Татьяна Анатольевна по-настоящему подключилась к руководству коллективом, чтобы навести тот порядок, какой, может быть, ею задумывался при создании ансамбля. Спустя какое-то время мне сообщили, что решением дирекции «Цирк на сцене», от которого выступал наш коллектив, я уволен с начальственного поста, а художественным руководителем коллектива назначена Тарасова. Тогда я объявил ребятам, что ухожу и кто хочет, может уйти со мной. За мной пошли Карамышева с Синицыным, Воробьева с Лисовским, Васюкова и Шубин. Все это происходило в 1986-м, а в 2001 году второго февраля мы праздновали пятнадцать лет коллективу.

Театр начинался с Чаплина

Восемь или девять месяцев мы слонялись без работы. Мы не могли существовать, как сейчас ООО, ТОО, АОЗТ. Необходима была «прописка» в государственной филармонии, иначе мы не имели права давать никаких представлений. И тут на наше счастье в Челябинской областной филармонии проводился какой-то творческий эксперимент, и, ссылаясь на него, они смогли нас принять. Потом мы узнали, что это произошло благодаря усилиям Григория Александровича Кацева, в то время заместителя директора областной филармонии. Так в Челябинске официально образовалась наша группа. Но, став худруком, я быстро понял, что мне с моими знаниями, полученными в инфизкульте, не потянуть эту роль. Я решил поступать в ГИТИС на режиссерское отделение. Мне хотелось стать настоящим художественным руководителем, а не техническим, каким, по сути дела, был Юра. Мы прокатали свои испытанные временем номера, а он отвечал за эстетическую целостность. Меня тянуло ставить спектакли, но я прекрасно понимал, что на этом этапе мне нужно искать людей, которые могут мне помочь. Меня познакомили с Ильей Резником, и мы вместе написали сценарий «Чаплина». Я первый раз работал как соавтор с известным человеком, автором многих песен Пугачевой. Для меня это означало, что я перешел на новый уровень. На какой – неважно, но вышел.

Назвали мы свой сценарий «Немое кино, или Размышление на тему Чарли Чаплина». Предполагался пятидесятиминутный спектакль со мной в роли Чаплина. И даже не Чаплина, а его образа, вот так, скромнее нужно быть. Чарли у нас попадает в различные ситуации, и, по сути, через них мы прослеживали танец от ретро до брейк-данса, если рассматривать только танцевальный лейтмотив этого мероприятия. Везде, в любом представлении, где есть Чарли Чаплин, это человек в котелке и с тросточкой (у нас с воображаемой тросточкой и с усиками, кстати, тоже воображаемыми, никакой бутафории). Наш Чарли – это отверженный человек. Всех вокруг интересовали его котелок, походка, но как личность его никто не воспринимал. И когда его уже почти раздавливают люди-роботы в брейк-дансе, он сажает на лед цветок. Я достаточно скупо об этом рассказываю, поскольку большой смысловой напряженности сценарий не нес, но тем не менее в нем присутствовали такие красивые театральные термины, как сквозной сюжет или мизансцены, для меня абсолютно новые, и они меня искренне потрясали. Но главное – сам образ Чарли Чаплина, настолько трогательный и так мне понятный, что мне очень хотелось его сыграть, именно сыграть, а не кататься в его костюме под музыку.

В Саппоро, в Японии, в 1994 году мы отмечали пятисотый спектакль «Чаплина», а сейчас, наверное, это число приблизилось к восьмистам. Представить невозможно, почти тысячу раз я выходил на лед в этом спектакле. И хотя он продолжался всего сорок пять минут, но нагрузка получалась бешеная.

Если использовать высокопарный штиль, я взял риск на себя, потому что в группе, которая пошла за мной, я считался лидером. Конечно, по титулам намного впереди Воробьева и Лисовский, но по признанию зрителей – лидер Бобрин. Шли, как говорится, на «Ковбоя». Но из этого также следовало: если спектакль провалится, виноват будет Бобрин. А если состоится? Я считал, что правы будем мы все.

Первая премьера в Челябинске, где был наш художественный совет. И первый аншлаг. Я своему первому спектаклю признателен за то, что он оказался единственно правильным выбором. Он прозвучал и свежо, и оригинально, и кассово. В нем все соединилось. В австрийском городе Линц я попросил снять для меня на спектакле только зрителей. Потом я смотрел, как люди смеялись, когда я делал что-то смешное. И видел, как люди плакали в те минуты, когда шли трогательные отрывки. Впрочем, количество спектаклей говорит само за себя. Мы были на таком подъеме от успеха, от того, что нас начали рвать на части в родном Советском Союзе, что работали как волки. Помимо спектакля мы подготовили массу номеров во втором отделении. Пригласили еще артистов, расширили труппу. Началась нормальная, естественная работа.

Соперничали ли мы с нашим прежним коллективом, теперь уже театром Тарасовой «Все звезды»? Нет. После того как наши дела пошли в гору, когда мы начали ездить и выступать с «Чаплином» по стране, то, наверное, год или два я даже не вспоминал о том, что существует еще какой-то театр. Ребята, которые пошли за мной, почувствовали, что сделали правильный выбор, что не ошиблись.

Все изменилось через несколько лет, когда «Все звезды» заключили контракт с чемпионами мира англичанами Джейн Торвилл и Кристофером Дином на гастроли в Англии, в Австралии, причем на полгода. Не сразу, но проявилась ревность наших артистов к тем: они ездят за границу (главная мечта советского человека), а мы все здесь да здесь. То, что «Все звезды» поехали на гастроли с Торвилл и Дином, заставляло думать, что и Бестемьянова, и Букин после окончания спортивной карьеры, конечно же, придут к Тарасовой. Но этого не произошло. У Наташи даже сомнений не было, куда идти, а у Андрея все размышления закончились после девятимесячного отстойника в Спорткомитете. Наверное, он понял, что по новой жизни должен уже идти не со своим бывшим тренером, а со своей партнершей, с которой он может творить и созидать.

Первый наш выезд за границу был в 1988 году, а это значит, что с 1986 года, то есть два сезона, мы выступали только в Советском Союзе, не имея ни одного предложения от западных импресарио.

Наташа. Нет, предложения поступали… Каждый раз, когда люди от меня узнавали, что есть театр Бобрина, то часто заводили разговор о приглашении. Но при этом всегда присутствовала Татьяна Анатольевна, мы же всегда вместе ездили. К сожалению, нередко при мне говорилось: «Да-да-да-да, все чудесно и замечательно», а потом за моей спиной тихо и очень логично все переигрывалось. То же самое произошло с Торвилл – Дином. Их менеджер Эндрю Гил приехал к нам с Андреем в Москву. На СЮП его привезла Елена Львовна Черкасская, которая с ним дружила. Мы устроились в нашей женской раздевалке: Андрей, я, Татьяна Анатольевна и Эндрю. Он заявил: «Джейн и Крис хотели бы, чтобы вы присоединились к ним и сделали с ними тур – олимпийские чемпионы Сараево и олимпийские чемпионы Калгари. (Разговор проходил перед чемпионатом мира 1987 года, за год до Калгари, но никто не сомневался, что мы выиграем Олимпиаду.) Как вы к этому относитесь?» Я сказала: «Чудесно». Гил сказал: «Нам понадобится какое-то количество русских». Я говорю: «Я с удовольствием буду участвовать в вашем проекте, если этими фигуристами будут артисты из театра моего мужа». Сидит Татьяна Анатольевна, сидит Андрей, никто не говорит «нет», все вроде бы кивают головой. После чемпионата мира нас еще раз приглашают на переговоры. Крис с Джейн приезжают в Цинциннати, где мы выиграли, приглашают нас к себе в номер, мы все вместе сидим, пьем кофе. Опять обсуждается все то же самое. А потом, когда я вышла из номера, все, видимо, опять переигралось. Мне было жутко обидно, я плакала каждый день. И даже не столько оттого, что поменяли договор, сколько оттого, что произошло это втихаря. Ну говорите при мне, я все пойму. Я до сих пор не могу спокойно вспоминать ту встречу.

Прошло время, и я нашла оправдание тем событиям. Сегодня, став директором театра, я это принимаю и понимаю, теперь и я знаю, что такое конкуренция в бизнесе. Но тогда я верила каждому слову как ребенок, хотя мне было уже за двадцать. Я целиком, без остатка была настроена на волну Татьяны Анатольевны, и то, что случилось, для меня оказалось разрушением всего, во что я верила. Грустно. Грустно… В конце 1996 года коллектив «Все звезды» выехал на очередные гастроли в Америку, но в связи с разногласиями руководства Татьяны Тарасовой и Семена Могилевского артисты в буквальном смысле были брошены на произвол судьбы. Так их положение определили не мы – эти слова звучали из уст солистов бывших «Звезд». Они просили нас их трудоустроить, и мы делали все возможное для этого, ведь среди них были одаренные и талантливые исполнители, такие как Алексей Тихонов, будущий чемпион мира в парном катании. Всё это вспоминается только для восстановления справедливости, в будущем ни с Алексеем, ни с Татьяной Анатольевной к этой теме мы никогда не возвращались.

Игорь. После того, как у нам удалось театрализовать представление на льду, мы один за другим сделали спектакль «Фауст – XX век», «Еврейскую балладу» – специально для Володи Котина, который тогда у нас катался. Затем «Распутин – постфактум», за ним детский спектакль «Талисман», позже – «Мы любим классику». И, надеюсь, не последние наши постановки – это «Алиса в Стране чудес» и «Танго нашей жизни».

Учеба в ГИТИСе

Почему я свой выбор остановил на ГИТИСе? Да просто он был у меня на слуху. В то время для Пахомовой открыли в ГИТИСе отделение – «Балетмейстер фигурного катания». Но я не захотел поступать на это отделение, считая, что мне следует научиться работе, о которой я не имею представления: постановке спектакля на обычной сцене (мысль о неком театре на льду не оставляла меня). Факультет, на который я поступал, назывался «Режиссура эстрады и массовых представлений». Деканом и ведущим преподавателем на нем был Иаким Георгиевич Шароев. Известный человек, мэтр. Я решился туда поступать в надежде, что меня научат не только режиссуре массовых представлений, а они тогда были в моде: праздничные стадионы, юбилейные Дворцы спорта, большие и малые торжественные парады. Как-то я сам попал со своей труппой в участники огромного бала в «Олимпийском», посвященного Фестивалю молодежи и студентов в Москве. Мы выступали, а над нами проносились летающие гимнасты, певцы о чем-то пели на сцене – полное смешение жанров. Во всех, как говорится, плоскостях происходило действие.

Я вот еще на что клюнул, когда набирали наш курс. Нам объясняли, что половина будет выпущена из ГИТИСа режиссерами, другая половина – актерами. Это означало, что я получу и актерское, и режиссерское образование одновременно. Я все вычислил верно, мы обучались вместе, никакого разграничения – кто режиссер, кто актер… Невероятно интересно и, конечно, очень авантюрно было туда соваться, тем более что меня предупреждали: ГИТИС – блатной институт. Ребята из провинции поступали в него по нескольку раз. Какая-то девушка из Киева лет десять подряд каждое лето возникала перед приемной комиссией.

Среди поступающих вместе со мной были и не очень известная тогда певица Лайма Вайкуле, и Михаил Плоткин, руководитель популярного ансамбля «Надежда». Очень смешной персонаж. Ему полагалось какую-то сценку представить, так он на экзамен солдат из стройбата с улицы привел, они копали внизу траншею. Они вошли все в глине, он их выстроил, потом разбежался, прыгнул к ним в руки и сказал: «Опа!» На этом вся сценка закончилась. Все ржали.

Лайма звала меня пошептаться в какие-то страшные строения рядом с институтом, разруха же полнейшая уже в стране случилась, середина восьмидесятых. Лайма спрашивала у меня совета, правильно ли она поет, правильно ли держит интонацию, потому что ей сказали, что я в этом разбираюсь, ведь у меня свой коллектив. Вряд ли она сейчас бы ко мне просто так подошла. Времена меняются. Развалин в центре уже почти нет.

Я тоже постарался нестандартно подойти к вступительным экзаменам. Приемная комиссия раз сто за день слушала очередную басню Крылова, а я придумал свою: написал сатирические стихи на всю приемную комиссию во главе с Шароевым. Я такого смеха и такого признания своего поэтического творчества никогда в жизни больше не видел. Почтенные, можно сказать, пожилые люди лежали от смеха. А басня у меня не сохранилась, я серьезно к своим стихам никогда не относился.

После того как у комиссии прошло обсуждение экзаменов, мне объявили, что они решили зачислить меня сразу на второй курс. Поэтому я, к большому сожалению, с Лаймой Вайкуле вместе не учился. Зато на моем курсе оказалась целая плеяда интересных людей. Володя Гаркалин, певица Татьяна Рюмина, конферансье Андрей Васильев, Клара Новикова, Маша Кодряну В общем, представители самых разных направлений искусства – и эстрадного, и театрального, и певческого.

Вспоминается, как я заканчивал Инфизкульт имени Лесгафта. Сколько удовольствий я почерпнул в ГИТИСе не только от того, какие профессора нам преподавали, а от общения со своими товарищами по учебе! Ничего подобного не происходило в Институте имени Лесгафта, где я сдавал зачеты и экзамены по гандболу, по тяжелой атлетике при вывихнутом плече. Но самое главное, я не мог применить эти знания в моей основной деятельности. Дело не в научном коммунизме и его эстетике – это общее горе. Но все же ряд предметов – анатомия, физиология, некоторые другие, которые мне не очень-то давались, – в жизни пригодились…

Еще со школьной скамьи на занятиях литературы или русского языка я немножко выделялся среди своих одноклассников. В девятом классе у нас проходила экспериментальная контрольная по литературе. Было предложено для сочинения несколько тем, но ни одну из них я толком не знал: «Горе от ума», Толстой, еще что-то. Но, на мое счастье, присутствовала и свободная тема, за которую я ухватился. Получил пять с плюсом, а классная руководительница Вера Васильевна Дондошанская объявила: «Вот посмотрите, ребята, как Игорь Бобрин подготовился. Многие из вас показали отличные знания, но знания учебника. А он написал свою работу на тему «Неизвестные фронтовые поэты». Сколько же он литературы перелопатил, сколько новых стихов выучил». На самом деле я писал: «Капитан Иванов сочинил поэму, которая тронула меня за душу». И дальше от несуществующего капитана Иванова я придумывал его фронтовые стихи, которые сочинял прямо во время контрольной. У меня там и лейтенант присутствовал, даже полковника какого-то выдумал, хорошо, хоть до генерала не дошел…

И только на выпускном вечере я признался Вере Васильевне, что обманул ее, что она читала мои стихи. Учительница моя заплакала, потом посмеялась и простила меня. В школе, как, наверное, в тысячах школ Советского Союза, мы создали свой вокально-инструментальный ансамбль. В нем я считался штатным поэтом. На школьных вечерах пользовалась большой популярностью песня, к которой я дописал еще один куплет. Лирическо-ностальгическая песня с такими словами: