Чтение онлайн

Сидя вместе в прежнем добром согласии и обдумывая, что делать, чтобы волки были сыты и овцы целы, мы пришли к заключению, что мне надо подписать контракт с каким-нибудь театром, для того, чтобы уехать из Катании и внести некоторые подкрепления в мой карман, почти полностью опустошенный. Кавалларо, преисполненный благодарности, уверял, что он никогда не сомневался в моем благородстве и что совершенный мной поступок достоин моего голоса. Втроем, Кавалларо, Макки и я, мы направились на телеграф, где импресарио написал следующий текст телеграммы: «Антрепризе театра Муничипале Салерно. Узнав блестящем открытии сезона, предлагаю вам баритона моей труппы Титта Руффо, лучший голос в мире. Сможет выступить в «Риголетто», «Фаусте», «Богеме», операх вашего репертуара. Отвечайте Кавалларо, Катания». И, показав мне телеграмму, он прибавил: «Это — ничто. Завтра я напишу всем театральным агентам Милана, и те тысяча восемьсот лир, от которых ты так великодушно отказался, чтобы не подвести твоего импресарио, будут тебе возмещены в самое ближайшее время, клянусь тебе в этом душой моей матери».

Бедный дон Пеппино! Его положение было по-настоящему трудным. Чтобы как-то спасти себя, ему пришлось, говорили мне, заложить даже драгоценности жены. Но в тот вечер, когда мы все вместе пошли обедать в порт, он был счастлив. А потом мы, опять-таки все вместе, отправились в театр Арену Пачини. Увидев меня с Кавалларо, антрепренеры театра вытаращили глаза. Решительно всем было известно, что мы давно в ссоре и друг с другом не разговариваем. Кавалларо купил места на стульях, и когда услужливый администратор поспешил предложить ему кресла и притом бесплатно — он отказался с величайшим презрением. «Благодарю,— сказал он,— я не нуждаюсь в вашей щедрости». Мы сели в первых рядах, и очень скоро по театру разнесся слух, что на спектакле присутствую я вместе с доном Пеппино. Многие артисты, которые из труппы Кавалларо перешли в Арену Пачини, теперь жалели об этом. Они на новом месте попали в затруднительное положение.

В тот вечер шла «Кармен». Исполнение было посредственным. Кавалларо ликовал. Малейшая шероховатость, малейшая неточность интонации отмечались им громким голосом: «Это неприлично! — кричал он.— Люди воображают себя импресарио, тогда как на самом деле они могут только чистить сапоги или торговать американскими орехами!» Те многие слушатели, которые его знали,— а их было, действительно очень много, так как Кавалларо являлся фигурой характерной и популярнейшей,— от души смеялись, слушая его критические замечания, дружелюбно приветствовали его и всячески выражали ему свое одобрение. Во втором действии отдельные голоса на галерке начали выкрикивать: «Титта Руффо! Хотим Титта Руффо!» И вся публика стала аплодировать. Между тем голосов, вызывавших меня, становилось все больше и больше, а аплодисменты превратились в настоящую овацию, так что я был вынужден встать и поблагодарить публику. Кавалларо, не переставая, шептал мне: «Сегодняшний случай их угробит, вот увидишь, потому что публика Катании — о, я хорошо знаю ее, публику Катании — ей на сцене нужен кумир; без такого кумира она живо охладеет к представлениям и перестанет ходить в театр. Жду не дождусь телеграммы из Салерно. Если даже тебе предложат половину того, что пообещали эти завербованные мафией,* эти бандиты, я буду считать, что мы их победили — ты благородным, достойным тебя поступком, я же тем, что не нанес тебе слишком тяжелого ущерба».

Когда мы после окончания спектакля выходили из театра, Кавалларо, повернувшись к антрепренерам, стоявшим* у дверей, сказал им саркастическим тоном: «До свидания!» И, указывая на меня,— «Самая большая рыба не клюнула на вашу приманку. Она, как видно, оказалась слишком тяжелой для ваших сетей, сплетенных из нитей вероломства и коварства. Эти нити весьма непрочные — они легко рвутся!» Он взял меня под руку и мы, не торопясь, пошли своей дорогой. Дон Пеппино проводил меня до дома; казалось, что ему трудно со мной расстаться.

* Мафия — полулегальная террористическая организация на острове Сицилия, фактически находящаяся на службе буржуазно-помещичьих кругов.

На другой день уже рано утром Кавалларо был у меня с телеграммой из Салерно. Мне предложили шестьсот лир за один месяц. Посоветовавшись с доном Пеппино, я решил согласиться, и мы ответили, что я буду в Салерно в субботу вечером. При выходе из здания телеграфа мы столкнулись с Джованни Грассо. Узнав, что в пятницу я покидаю Катанию, он пригласил нас, попросив захватить и Джиджи Макки, провести один из ближайших вечеров вместе с ним. Дело было во вторник. А на среду, сказал Грассо, он объявит в своем кукольном театре представление, посвященное мне. Тут же мы условились пойти после спектакля обедать в ресторан в порт. В среду Макки и Кавалларо зашли за мной и, мы отправились на спектакль. На двери маленького театрика была прикреплена большая афиша со следующим текстом: «Спектакль в честь великого баритона Титта Руффо. Будет поставлена история Ринальдо и Феррау, исполняемая единственным актером Джованни Грассо при помощи его чудесных марионеток». Мы сели в первый ряд. Театр был переполнен, главным образом детьми разных возрастов. Возбужденные и нетерпеливые, они криками требовали, чтобы начался спектакль. Я в первый раз присутствовал на представлении подобного рода, не знал истории Ринальдо и Феррау, и хотя Макки всячески старался просветить меня, я понял в ней очень мало и мало что запомнил. Менй смущал и оглушал адский шум, поднятый ребятней, ни минуты не сидевшей тихо и спокойно. Помню, что в один прекрасный момент две великолепные марионетки, два воина в шлемах и латах с мечами в руках встретились в яростной схватке и побежденным оказался Феррау. Когда закончился эпический поединок, занавес опустился среди несмолкаемого визга, криков и аплодисментов всех этих бесновавшихся ребятишек, разделившихся на два лагеря — кто за Феррау, кто за Ринальдо. Грассо высунул голову из-за скрывавшей его красной портьеры и, соединив вместе пять пальцев руки, еще опутанных нитями управления марионетками, приложил эти пять пальцев к губам, точно посылая мне воздушный поцелуй. При этом он. воскликнул громким голосом: «Прощай, брат мой! Да благословит тебя бог и да сохранит он тебе твой золотой голос!» Увидев, что Грассо обратился ко мне и указал на меня пальцем, вся куча беспокойных сопляков принялась рассматривать меня, как редкого зверя и, право не знаю как, но в одно мгновение разнесся слух, что я тоже кукольник. Я невероятно веселился, и Грассо остался этим очень доволен. Вечер закончился в порту.

Мы изо всех сил старались быть веселыми, но слишком печальное напоминание стояло по соседству с нами, а именно — маленький торговый пароходик, на котором я через день должен был отплыть в Неаполь, а оттуда в Салерно. Кавалларо смотрел на него с непередаваемой грустью. «Жизнь — скверная шутка,— сказал он вдруг,— следовало бы, чтобы у человека вместо сердца был камень. Когда я думаю, что послезавтра вечером этот пароход увезет тебя далеко и что ты, может быть, никогда больше не вернешься сюда и даже, может быть, в вихре твоих будущих триумфов совершенно позабудешь нас, когда я думаю об этом, честное слово, не могу удержаться от слез». Грассо, наоборот, развлекался тем, что давал мне советы для сохранения голоса, советы главным образом характера физиологического. И вдруг, засунув пальцы в волосы: «Брат мой,— сказал он,— прошу тебя, держись подальше от „этого дела"». Оно погубило Чиччо Карди. Он влюбился в бабенку, и оставил во всем этом свои си-бемоли. Весь секрет певца — в воздержании». Джиджи Макки напевал вполголоса «Небо и море» из «Джиоконды», свой любимый романс. Дон Пеппино, погруженный в печальные размышления, смотрел вдаль. Я тоже чувствовал, что оставляю у них частицу самого себя, чувствовал, что расстаюсь со многими дорогими воспоминаниями о значительном периоде работы и совместной жизни, и глубокая печаль охватила мою душу. Друзья проводили меня домой. И тут явился служащий пароходного общества и предупредил, что отплытие парохода в пятницу откладывается на несколько часов. Ждут из Сиракуз партию быков, которые должны быть доставлены в Неаполь.

В пятницу утром Кавалларо, Грассо и я, приглашенные Макки, встретились в маленьком ресторанчике на виа Этнеа и провели вместе весь день. К вечеру — пароход отплывал в семь — я забежал домой взять свой театральный гардероб, состоявший из жалкой экипировки дешево оплачиваемого артиста. В сопровождении трех друзей я направился в порт. Когда капитан отдал распоряжение немногим пассажирам подняться на борт, Кавалларо вынул из нагрудного кармана цветной платочек и, вытерев им глаза, полные слез, протянул его мне, уверяя, что слезы его искренни. Дорогой Макки тоже нашел для меня по-братски сердечные слова. Он уговаривал меня непрерывно совершенствоваться, считая, что будущность всецело в моих руках. Когда пароход отплыл уже довольно далеко, Грассо громовым голосом закричал мне вдогонку: «Титтичедду, умоляю, помни! Подальше от „этого дела"!» Это были последние слова, которые я слышал, покидая Сицилию. Друзья мои остались на набережной. Они не спускали глаз с уходившего парохода, провожая меня до последней возможности долгим, пристальным взглядом: Я же видел, как их неподвижные фигуры, постепенно уменьшаясь, становились все более расплывчатыми и, наконец, совсем растаяли в последних отблесках наступившего вечера.

Путешествие по морю. Морская болезнь. Как мы приплыли в Неаполь и все остальное. Приезд в Салерно. Знакомство с бандитами. Хозяин гостиницы. Поведение друзей-бандитов. Рискованная шутка. Последний спектакль. Предполагаемый банкет. Побег из гостиницы

Переправляясь морем из Катании в Неаполь, я впервые испытал страдания от ужасной, можно даже сказать ужасающей, морской болезни. Выйдя из порта Катании при заходе солнца в чудесную погоду, я думал, что повторится то очаровательное путешествие, которое я совершил несколько месяцев тому назад через Мессинский пролив, когда море было так спокойно и гладко, что водная поверхность казалась политой маслом. На этот раз ничего подобного не было. Часа через два после того, как маленькое торговое суденышко покинуло берега Катании, на него налетела вдруг страшнейшая буря, и водная стихия неукротимо разбушевалась. Лежавший на открытой палубе уголь, очень сухой и измельченный, разносился шквальными порывами ветра и засыпал весь пароходик неописуемой черной пылью, проникавшей в глаза, в уши, во все поры. Спасения от нее не было нигде, и очень скоро мы все были сплошь покрыты черной сажей хуже любых трубочистов. Так как возникла опасность, что волны снесут в море тех двенадцать быков, которые были погружены на пароход, их толстыми веревками привязали на палубе и всю ночь несчастные животные жалобно мычали. Казалось, что они, как люди, жалуются на тех, которые разлучили их с мирными хлевами и роскошными сиракузскими пастбищами. Меня качало и бросало из стороны в сторону в адской темноте, при происходившем светопреставлении, где мычание животных действовало не менее гнетуще, чем вой ветра и шум страшных морских валов. Всю ночь я не сомкнул глаз и дошел до состояния полного отупения. К тому же, испытывая невыносимые страдания от морской болезни, я тоже, увы! стонал, и стоны мои, хотя и менее громкие, были по существу родственны мычанию несчастных быков.

Когда на рассвете возник вдали Неаполь, я почувствовал, что возвращаюсь к жизни. Ветер стих, и установился штиль. Солнце стало постепенно освещать острова волшебной красоты, поднимаясь в легкой дымке над островом Капри с его неповторимыми переливами красок — зеленой, голубой, сиреневой. Едва ступив на твердую землю с моим чемоданом, почерневшим от сажи, со шпагой Валентина, привязанной к чемодану наискось, я прежде всего подумал о том, чтобы найти портового цирюльника, который избавит меня от плотного слоя грязи, насевшей на меня во время путешествия. Не знаю, что было чернее — настроение мое или налипшая на мне угольная пыль. Цирюльник встретил меня громким взрывом хохота, и я был готов броситься на него с кулаками. Но только я собрался по заслугам отругать его, как, приблизившись к зеркалу, сразу успокоился. Невозможно было придумать более смехотворную, более нелепую внешность. Я выглядел чернее тех негритят, которые танцуют перед дочерью фараона Амнерис в «Аиде» Верди. Столь же осторожный, сколь и язвительный, брадобрей пожелал узнать сначала, сколько я собираюсь заплатить ему за приведение меня в порядок и захотел прежде всего договориться о цене. Он решительно претендовал на сумму не меньше трех лир, и мне не оставалось ничего другого, как только покорно склонить голову.

Разве я мог рисковать тем, что надо мной будет потешаться весь Неаполь? А миновать Неаполь я никак не мог. Когда я снова обрел свой естественный вид, то почувствовал себя вдруг точно освобожденным от владевшего мной кошмара. На радостях я стал напевать неаполитанскую песенку под названием «Малавита». Цирюльник, прополаскивавший раковину и увидевший, что она превратилась в клоаку, был готов растерзать меня. Однако, услышав мое пение, он, точно по волшебству, успокоился. Тем не менее, несмотря на мое певческое приложение, он заставил меня раскошелиться еще на одну лиру, когда я, желая окончательно привести себя в приличный вид, попросил у него чистое полотенце.

После этого я отправился на вокзал и сел в поезд, уходивший в Салерно. Приехав туда, я оставил чемодан в камере хранения и побежал в театр Комунале, чтобы повидаться с импресарио. Его на месте не оказалось. И тут ко мне подошли трое неизвестных — три молодых человека в возрасте от двадцати до тридцати. Весьма и даже, пожалуй, слишком церемонные, одетые с подчеркнутой, но спорной элегантностью, они спросили, являюсь ли я новым баритоном, приехавшим из Катании. Когда я ответил утвердительно, они посоветовали и убедили меня остановиться в гостинице против театра на берегу моря. Без приглашения с моей стороны они сами проводили меня туда, отрекомендовали хозяину и один из них отправился бы на вокзал за моим чемоданом, если бы хозяин не сказал, что на это у него имеется персонал.