Чтение онлайн

Образ Глеби уже давно вошел мне, как говорится, в плоть и кровь, с тех самых пор, как я выступил в этой роли в театре Лирико в Милане. В середине первого действия и в последующих сценах на мою долю пришелся хороший успех, но кульминации он достиг в третьем действии после рассказа: «Я знал ее, когда была она ребенком». Рассказ кончается каденцией, идущей вверх от фа-диеза к выдержанному натуральному соль. Публика в этом месте разразилась шумными аплодисментами и с такой настойчивостью потребовала, чтобы я бисировал, что я должен был повторить весь отрывок с самого начала. Я, по существу, враг биса, особенно в тех случаях, когда он разрывает нить драматического действия, которое прежде всего, вопреки условностям и вокальной акробатике, должно быть правдивым и трепетать подлинной жизнью. Но в этот раз аплодисменты были такими неистовыми и единодушными, и требования повторения такими упорными, что приглашенный жестом самого Клеофонте Кампанини, дирижера оркестра, я должен был без промедления повторить весь рассказ с самого начала. Сделал я это еще и потому, что из-за несмолкаемых требований публики спектакль претерпевал остановку худшую и более длительную, чем повторение определенного фрагмента. «Сибирь» в итальянской опере в Париже оказалась самым большим успехом сезона.

Когда спектакль кончился, я удостоился чести принять у себя в уборной Викторьена Сарду, которого сопровождал Умберто Джордано. Они обняли меня и оба выразили мне свое восхищение. Сарду поцеловал меня в лоб, и обратившись к Джордано, сказал: «Voila un artiste qui fera beaucoup parler de lui dans le monde entier»*. И Джордано признался, что мой личный успех в огромной степени обусловил успех его оперы.

Я уже не помню теперь, на каком из представлений этой оперы к концу спектакля пришла ко мне в уборную графиня дю Шато в сопровождении известного организатора музыкальных сезонов Астрюка и спросила, расположен ли я петь в концерте у нее в доме. В этом концерте должны были принять участие и другие известные артисты, например, знаменитый Кубелик, имя которого гремело в то время в Париже. Мне сразу пришла в голову счастливая мысль и, обратившись непосредственно к самой графине, я сказал, что быть представленным ею парижскому обществу — для меня честь не только соответствующая, но и превышающая любое вознаграждение. Графиня посмотрела на меня с удивлением: «С,а c'est gentil de votre part monsieur Titta Ruffo, — сказала она,— Vous serez bien recu dans ma maison, mais je ne veux pas profiter de votre aimable gentillesse».** И она ушла, сказав мне еще напоследок: «Toutes mes felicitations pour votre immense succes a Paris comme chanteur et comme tragedien».***

Концерт, на который я был приглашен пришелся на субботний вечер. Ровно в девять я был в одной из гостиных во дворце дю Шато и ожидал начала концерта, беседуя с Кубеликом. Я впервые принимал участие в концерте в частном доме и не знал существующих обычаев. Надо сказать, что я был сильно разочарован. Прежде всего мне пришлось ждать больше часа.

* «Вот артист, о котором будут много говорить во всем мире» (франц.).

** «Это очень мило с вашей стороны, господин Титта Руффо. Вы будете хорошо приняты у меня в доме, но я не хочу злоупотреблять вашей любезностью» (франц.).

*** «Поздравляю с огромным успехом в Париже как певца и трагика» (франц.).

В тот вечер дю Шато давали дипломатический обед, на котором присутствовали самые высокопоставленные представители парижского общества. Трапеза закончилась только в половине одиннадцатого. Кубелик был объявлен первым номером программы. Он начал концерт, извлекая из своей скрипки те чудеса, которыми прославился на весь мир. Вернувшись в гостиную после бурной овации, он получил от мажордома конверт, любезно распрощался со мной и уехал. Когда наступила моя очередь, мажордом пригласил меня войти в зал, чтобы исполнить свой номер. Я отказался, мотивируя отказ тем, что желаю предварительно переговорить с графиней. Удивленный мажордом тотчас же пошел предупредить ее и через несколько минут, в то время как я был занят разглядыванием великолепнейших картин Буше, графиня появилась в гостиной явно смущенная. Спокойно и холодно я выразил ей свое возмущение тем, что меня заставили ждать около двух часов, как лакея, и заявил, что не намерен подвергнуться унижению спеть несколько романсов для того, чтобы мне вручили конверт и отправили на все четыре стороны без всякого уважения ко мне как к человеку. Я напомнил графине, что принял ее приглашение, отказавшись от денежного вознаграждения, будучи убежден, что, поскольку она снизошла до того, чтобы лично прийти ко мне в уборную, то она же окажет мне то уважение, которого достоин артист и примет меня у себя в доме как гостя. Графине дю Шато не оставалось ничего другого, как взять меня под руку и так ввести в зал. Далее она со свойственным ей благородством сама села за рояль, чтобы аккомпанировать мне и, когда кончился концерт, представила меня своим гостям.

Вместо трех романсов, указанных в программе, я, вняв выражению всеобщего восторга, удвоил это количество. В тот вечер я познакомился с наиболее видными представителями парижского артистического и литературного мира — с Ростаном, Метерлинком, Сен-Сансом, Массне, Ришпеном, скульптором Трубецким и другими, имена которых я уже не помню. Я был также представлен всем присутствовавшим на вечере иностранным послам и в первую очередь — его превосходительству Томмазо Титтони и его очаровательной супруге, донне Биче; оба они были по отношению ко мне исключительно любезны.

После инцидента или, вернее, кислосладкой интермедии — очень кислой поначалу, но пришедший к сладкому и даже сладчайшему концу — я имею в виду концерт во дворе графини дю Шато, я выступал во многих других больших парижских салонах, приобретая известность и завоевывая уважение.

Возвращаясь к театральным представлениям, должен сказать, что после «Сибири» и «Федоры» я имел счастье петь в театре Сары Бернар «Севильского цирюльника» вместе с Анджело Мазини, самым большим тенором предыдущего поколения, и Реджиной Пачини, достойной соперницей Аделины Патти. Роль дона Бартоло исполнял знаменитый комический бас Барделли, роль дона Базилио — бас Оресте Лупи, обладатель прекраснейшего голоса. Очень ценными для меня были на репетициях мудрые советы Мазини. В наших совместных сценах он с большим вниманием и чуткостью предложил мне прислушиваться к нему и согласовать звучание моего голоса как с его пианиссимо, так и со всеми другими оттенками, которыми он владел бесподобно. Я был горд и счастлив тем, что хожу вместе с ним по одной сценической площадке.

Мазини был человеком неразговорчивым. Величайший мизантроп, он ни с кем не общался. Я часто встречал его, когда прогуливался по набережной Сены. На голове его красовалась, как всегда, мягкая черная фетровая шляпа с большими полями, а во рту — неизменная сигара. Мне очень часто хотелось подойти и пройтись вместе с ним, но я ни разу на это не отважился, так велико было его обаяние и такое внушал он мне уважение.

Из Парижа я поехал в Пизу, куда после смерти матери перевез семью. У нас была квартира в одном из старых домов XVI века, в палаццо Агостини, откуда открывался чудесный вид — панорама берегов Арно до самой средневековой крепости, вблизи Морских Ворот. А иногда при заходе солнца в ясную погоду можно было различить и кружевную башню, фантастично выделявшуюся на горизонте как волшебное видение.

Очарование этой картины воскрешало в моей памяти многие воспоминания детства и особенно кражу вишен с последующим материнским внушением, маленькую Джеммину, далекую подружку моих игр на улице Каррайя, и тому подобные картинки и эпизоды моего раннего детства. Я прожил некоторое время с сестрами, а затем уехал в Милан, где у меня был подписан контракт на сезон в театре Лирике

Я нанял квартиру на улице Сант Антонио и начал разучивать «Жонглера богоматери», оперу Массне, с которой я должен был выступить снова перед миланской публикой. Мне предстояло исполнить характерную партию Фра Бонифаций, монастырского повара. Я очень много работал над ней. Раздумывая над исполнением мистической арии «Расцветала роза на берегу реки», я нашел нужным добиваться — и это удалось мне — тенорового, но - несколько сгущенного оттенка голоса, сохраняя, тем не менее, присущую ему баритональную окраску. Я пропевал эту мелодию по пять-шесть раз в день и овладел ею в совершенстве. Каким наслаждением было констатировать, что мне полностью удалось подчинить себе все голосовые возможности и что я смог добиться самой сложной окраски звука, сливая белое и синее с красным и черным в необыкновенно гармоничном сочетании.

Кое-кому из читателей покажется странным, что я опять говорю об окраске голоса, но для меня это нечто абсолютно естественное. Я очень далек от каких бы то ни было эстетских измышлений и жалею, что не могу убедительно продемонстрировать реальность моего утверждения. Но я думаю, что учащийся пению, после того как у него будет хорошо поставлен голос на всей основе, то есть начиная со звуков низких до крайних высоких, всегда закругленно, свободно, оперто, целиком собранно над нёбом, без мускульных сокращений, при поддержке только естественного дыхания, такой учащийся, если он одарен чувством и воображением, то есть одарен талантом, может путем упражнения добиться всех красок звуковой палитры и выразить при их посредстве все возможные порывы и движения души во всех их оттенках и светотени. Конечно, это не легко и не дается сразу. На это требуется время. Для того чтобы обработать человеческий голос — как верно заметил один из наиболее одаренных и высокообразованных артистов, Антонио Котоньи — надо было бы располагать двумя жизнями: одной — чтобы учиться, другой — чтобы петь.

Визит Виктора Морвля. Смутное осознание собственных возможностей. В Петербурге в разгар революции. Изумление, вызванное моим приездом. Мой дебют в «Демоне». Тридцать шесть подношений. Небо моей родины. Приглашение в Монте-Карло и Лиссабон. Репетиция «Гамлета». Манчинелли — Пилат. Мой первый Гамлет. Покидаю Лиссабон

Однажды во второй половине дня я ждал у себя дома маэстро Гаэтано Коронаро, который сам проходил со мной мою партию в его опере «Энох Арден». И вдруг он входит ко мне вместе с Виктором Морелем, великим французским баритоном. Оказывается, они встретились у собора. Морель только что приехал из Парижа. Они не виделись уже много лет и, вспоминая прошлое, пошли вместе по улице Сант Антонио. Когда Морель узнал, что Коронаро проходит свою оперу с молодым баритоном — и Коронаро назвал меня — Морель выразил желание со мной познакомиться. Таким образом они и пришли ко мне вдвоем.