Чтение онлайн

Сондзоньо, славный человек, встал, пожал мне руку и, хотя он мало верил в успех «Гамлета», обещал выполнить мою просьбу. Отпуская меня, он напоследок сказал: «Делаю это для вас, для вашего блага, для блага нашего оперного театра». С этого дня я не взял в рот ни единой капли ни абсента, ни какого бы то ни было другого, ему подобного напитка.

Внезапно воскресшая воля и стремление опять возвратиться на путь искусства, чтобы после стольких месяцев болезненного отклонения снова почувствовать общение с широкими массами, обусловили новую направленность моего существования. Я почувствовал настоятельную необходимость в точке опоры, чтобы поставить на якорь свою мятущуюся жизнь, почувствовал необходимость душевного равновесия, которое поможет мне двигаться, непрерывно совершенствуясь, по вновь обретенному пути, одним словом, почувствовал необходимость в собственной семье. И я женился. Избранная девушка обладала всеми добродетелями и качествами, необходимыми, чтобы сопровождать меня и действенно помогать на всех последующих этапах моего трудного пути. Непосвященным не известно, из какого сурового ограничения, из какого великодушного самопожертвования, из какого скрытого героизма соткано существование подруги человека, всецело посвятившего себя искусству. Жена соответствовала моей мечте и реальным запросам, и я никогда не перестану благословлять судьбу, наградившую меня подругой, никак не принадлежащей к числу заурядных женщин. От нашего брака родилось двое детей, Велия и Руффо, которые явились и являются для меня источником самой подлинной радости, жизнью и светом нашего дома.

«Гамлет» в театре Лирико. В Мадриде. Инцидент между мной и импресарио, между мной и «божественным» Ансельми. Художник Соролла. Снова в Монте-Карло. Миланский безумец оказался мудрецом. Открытие театра Колон. Мой дебют в роли Гамлета. Снова пою в театре Колон в 1915 г. вместе с Карузо. «Гамлет» в Париже

А теперь поговорим о «Гамлете», которого Сондзоньо по моей просьбе согласился поставить в театре Лирико в Милане. Последним исполнителем роли Гамлета, вызвавшим восхищение и аплодисменты миланской публики, был Виктор Морель, выступивший много лет назад в театре Даль Верме. Но, несмотря на великолепное искусство французского баритона, опера не произвела тогда большого впечатления, и теперь Милан с живейшим интересом ждал моего выступления и моей трактовки образа датского принца. Что касается партии Офелии, то я просил Сондзоньо только об одном: найти артистку, прекрасную по внешности. И он всецело пошел мне навстречу. На первой же репетиции под рояль он представил мне девушку необыкновенно обаятельную. Это была Лилиана Гран-виль. Сам Шекспир не мог бы пожелать более чарующей, более нежной Офелии. Уроженка Америки, она училась в Париже. У нее было красивое сопрано с несколько несовершенными верхами, но она разучила свою партию очень тонко и с большой любовью. Тщательность и взволнованность исполнения в связи с необыкновенным обаянием ее внешнего образа помогли ей завоевать восхищение миланцев. Репетиций на сцене было очень много, и здесь с поистине братским усердием мне помогал Руджиеро Леонкавалло. Он показал себя неутомимым режиссером-постановщиком — сам разработал и разучил расположение хоровых масс в сцене коронации, в сцене с комедиантами и в сцене безумия Гамлета.

На генеральную репетицию Сондзоньо хотел пригласить всю прессу. Я отсоветовал ему делать это, ибо считал нецелесообразным показывать критике те неизбежные недостатки и недоработки, которые всегда всплывают на генеральной. Од-ному-единственному критику был разрешен вход в театр, а имено — Ромео Каругати из «Персеверанцы».* Хотя мы с ним были связаны узами многолетней дружбы, он не стеснялся очень строго критиковать меня, когда считал это необходимым.

* «Perseveranza» — газета, издававшаяся в Милане.

Он — я узнал это от моего секретаря — опасался, подобно тому как в свое время опасались Рикорди и Кампанини, когда я должен был выступить в роли Риголетто, что я недостаточно созрел для выступления в Милане в партии столь сложной, как Гамлет; и он собирался, в случае если заметит в моей трактовке какие-нибудь ошибки, помочь мне их исправить. И вот, когда кончилась репетиция, он пришел вместе с моим секретарем ко мне в уборную и, сильно взволнованный, сказал: «Браво, Титта Руффо! Можешь спокойно выступить перед публикой: твоя трактовка Гамлета покорит ее, я в этом уверен. Я не думал, что ты сможешь до такой степени перевоплотиться в сложный образ — камень преткновения не только самых больших баритонов, но и знаменитых актеров». На моем выступлении в театре были буквально все артисты, находившиеся тогда в Милане, и среди них многие баритоны: Рено, Саммарко, Джиральдони, Амато и многие, многие другие. Этот мой успех в роли Гамлета явился кульминационной точкой моей артистической параболы. На другой день на бирже оперного театра и певцов, поющих в басовом ключе, акции мои стояли выше всех других. Со ста они вскочили на тысячу, и самые значительные антрепренеры мира стремились меня заполучить.

После спектакля ко мне в уборную пришло много известных людей. Прежде всех приветствовал меня Эдоардо Сондзоньо, выразивший свое удовольствие по поводу моего успеха; я же, взволнованный, не находил слов, чтобы поблагодарить его за все, что он для меня сделал. Затем пришли Леонкавалло вместе с Колаутти, Масканьи, Джордано и другие представители театрального мира. Мой агент Конти сообщил мне, что импресарио нового театра Колон в Буэнос-Айресе ждут, когда выйдут от меня все гости, чтобы поговорить о делах. Эти импресарио были Чезаре Чиакки, Луиджи Дуччи и два аргентинца, которые впоследствии управляли театром Колон вместе с Вальтером Мокки и Фаустино Де Роза. Конти рекомендовал мне требовать большой гонорар и не подписывать контракта на условиях меньших, чем двадцать тысяч лир в месяц. Я, хотя и отлично сознавал, какое значение могут иметь для моей дальнейшей карьеры выступления в большом американском театре, все же решил не показывать чрезмерного энтузиазма и ответил, что собираюсь прежде всего закрепить свое положение в театрах России. Поэтому я смогу согласиться на двухмесячный контракт только в том случае, если импресарио театра Колон предложат мне гонорар в пятьдесят тысяч лир в месяц. Аргентинские дельцы сначала воззрились на Конти, как бы желая получить у него объяснение моим преувеличенным требованиям, а затем удалились, даже не начав переговоров. Конти, весьма огорченный, сказал, что успех «Гамлета», по-видимому, вскружил мне голову, и в течение многих недель я своего агента больше не видел. В общем получилось так, то в данный момент с надеждой на возобновление переговоров с антрепризой театра Колон надо было распроститься.

Тем временем в конце октября 1907 года, заключив договор импресарио Федером, я провел сезон в Бухаресте. Человек умный и опытный, Федер сумел преподнести меня публике соответствующей рекламой. Принимали меня в столице Ру-ынии необыкновенно торжественно. Я пел во многих операх, главным образом в вердиевском репертуаре. Успех мой достиг десь исключительных размеров. После последнего спектакля, два выйдя из дверей, я увидел огромную толпу, меня ожидавшую. И прежде чем я успел опомниться, я был подхвачен и поднят кверху сильными руками с такой легкостью, точно я был детской погремушкой — а я, между прочим, совсем не был легкой штучкой — и тысячи людей начали кричать как сумасшедшие: «Ура! Ура! Да здравствует Титта Руффо!» И так, под несмолкаемые крики, среди фантасмагории пылающих факелов, до самой гостиницы несла и провожала меня восторженная, охваченная, энтузиазмом толпа, состоявшая главным образом из молодежи и студентов. Это происшествие, хотя и радостное, вызвало у меня, признаюсь, и некоторый страх.

Одним из приятнейших воспоминаний о моем пребывании в румынской столице осталась встреча с Эрмете Цаккони. Он на сцене театра драмы вызывал в то время безграничное восхищение публики своим несравненным актерским творчеством. Чтобы отпраздновать успех итальянского искусства — оперного и драматического — в нашу честь был организован официальный банкет, на котором присутствовало человек до двухсот. Незабываемый вечер! Я был горд тем, что мое имя восхваляется одновременно с именем знаменитого актера, к которому всегда питал чувство самого искреннего восхищения. Мы с ним жили в одной гостинице и, часто встречаясь, интересно беседовали. Я очень дорожил его дружбой.

Из Бухареста я поехал в Варшаву, где выступал в «Гамлете» и разных итальянских операх. Распрощался я с польской публикой в опере «Севильский цирюльник». Моя трактовка этой комедийной роли, до того далекой и резко отличавшейся от других моих ролей характера трагического, еще раз и по-новому подтвердила мою славу актера и певца. Из Варшавы я направился в Лиссабон, в тот же театр Сан-Карло, связанный для меня с такими волнующими воспоминаниями! Там у меня состоялось десять представлений, и я провел в столице Португалии целый месяц, всецело захваченный и опьяненный священным служением любимому искусству.

После Лиссабона я очутился в Мадриде. Туда я приехал в первый раз, и впервые голос мой должен был прозвучать на сцене знаменитого театра Реале, где подвизались самые прославленные в мире артисты и где было живо воспоминание о Патти, Мазини, Гайяре, Маркони, Мореле, Котоньи, Пандоль-фини, Менотти и им подобных чемпионов бельканто. Безгранично было любопытство, с которым ожидалось мое появление на этой знаменитой сцене. Договор со мной был заключен на месяц, и я должен был, так же как и в Лиссабоне, выступить десять раз. Между тем прошло уже десять дней со времени моего приезда, а администрация театра все еще никак не решалась объявить о моем дебюте. Тогда я счел необходимым сообщить дирекции, что не смогу, да и не желаю, спеть в те двадцать оставшихся дней все десять спектаклей, к которым меня обязывал контракт. Но в то же время я доводил до сведения дирекции, что уплатить мне обязаны за все десять спектаклей даже в том случае, если за недостатком времени не все они будут проведены.

Импресарио театра Реале был в то время полковник в отставке, у которого, на мой взгляд, не хватало ни ума, ни ловкости, чтобы достойно выполнять обязанности, связанные с занимаемой им должностью. Он попытался объяснить задержку моего дебюта следующим обстоятельством: Маттиа Баттистини, считавшийся в то время на сцене мадридского театра королем баритонов, только что закончил свои десять гастрольных представлений, как всегда, с огромным успехом, и импресарио считал разумной мерой предосторожности, во избежание опасного сравнения, сделать перерыв, прежде чем представить публике ожидаемого с величайшим любопытством артиста того же «ключа». Я напомнил ему, несколько иронически поблагодарив за похвальные намерения, что я был всего лишь артистом в начале своей карьеры и отнюдь не претендую на конкуренцию с кем бы то ни было. Что же касается его желания задержать меня на десять дней по истечении срока контракта, то я предупредил его, что уже имел разговор с юристом и потому советую ему не откладывать моего дебюта: в против-

ном случае это обойдется ему очень дорого. Видя мое твердое намерение не уступать и заставить самым точным образом придерживаться договора, импресарио изменил свою тактику. На другой же день я был приглашен на репетицию. Первое, что я увидел, войдя в театр, была афиша со следующим текстом: «„Риголетто" при участии знаменитого тенора Джузеппе Ансельми». Джузеппе Ансельми - был одним из любимчиков мадридской публики, и его имя было напечатано крупным шрифтом, тогда как имена всех других артистов — в том числе и мое — буквами мелкими. По-видимому, хотя я исполнял в опере роль главного действующего лица, центр внимания в спектакле был перенесен на Ансельми. Мне очень не понравилась эта некорректность по отношению ко мне, но я не высказал никакого недовольства и вошел в репетиционный зал, как всегда, невозмутимо спокойный. «Кумир» Ансельми еле поздоровался со мной коротким жестом руки, как с подчиненным. Я пел свою партию в четверть голоса, и импресарио то и дело переглядывался с Ансельми с видом явного недоверия ко мне. Когда кончилась репетиция, Ансельми с глупой важностью распрощался со всеми тем же коротким жестом руки. И когда импресарио подобострастно спросил его, в котором часу он желает назначить на завтра репетицию с оркестром, он ответил легким фальцетом: «В одиннадцать». И его желание было законом. Хотя мне уже с давних пор приходилось сталкиваться с мелочностью театральных интриг, однако на сей раз невозмутимость во мне все же сменилась отвращением. Но, доверяя мудрой дисциплине, которой была подчинена моя жизнь, а также богатству средств, столь щедро отпущенных мне природой и приумноженных работой над собой, я терпеливо ждал своего часа, чтобы защищаться достойным образом и после одержанной победы заставить себя уважать.