Парадиз
Шрифт:
Пашка резким замахом опрокинул коньяк, зацепив ровными белыми зубами прозрачно-желтый круг лимона, в предсмертной агонии высыхания, блестевший глянцующимся соком. Сжевал вместе с тонкой, горько-кислой шкуркой. И принялся снова разливать по трем пузатым бокалам. Один из которых до сих пор был сухим.
А теперь он придвинул его к Зарайской:
— А ты чего какая молчаливая, конопатая? — спросил он. Но в панибратском тоне этом чувствовалась и неуверенность, и смутная тяжелая напряженность, и густое, довлеющее, удушающее смущение перед ее нестерпимой, нодолимой манкостью. Все то, что чувствовал сейчас Дебольский.
И тут она неожиданным уже звонким журчанием голоса, которым до того бросила всего пару фразу, кроме первого «бонжур», вдруг сказала:
— Солнца хочу. — С усталым истомным выдохом откинулась на спинку стула. Желанной хрупкостью взрезалась в дымную марь густого барного воздуха острая кромка ее тела. Легким движением отшвырнув от себя изжеванную палочку, Зарайская опорожнила тонкие кипенно-белые пальцы.
На мгновение замерла, будто задумавшись. А потом плечи ее судорожно напряглись, взвелись.
И на бледных щеках вдруг полыхнул горячий, летний румянец, осенив веснушчатым теплом ее холодную кожу, дымную падь вдруг зажурчавших бликами воды глаз. Повернувшись, она подалась к столу, выпростав вперед руки, потянулась к ним.
И там, под столешницей, ноги ее сдернулись одна с другой, взвизгнули каблуки, раздвинулись — разжались — сомкнутые колени.
Зарайская наклонилась, окатив стол брызгами складок легкого платка.
— Я хочу моря, — с неожиданной горячностью воскликнула она. И румянец на отеплившихся щеках ее зардел летним жаром, истомным галечным теплом, испаром тлеющего в полуденной неге желтого матраса, — хочу моря, солнца! — жарко, алчно, желая, выдохнула она. И будто острый стон вылетел из ее заиндевевших плеч: — Мне здесь холодно!
И узкими ладонями, ледяными пальцами сжала тяжелые мужские запястья: правой рукой Дебольского, левой Пашку.
— Увезите меня!
Жаркое марево полуденного солнца купало в своих палящих бескрайних объятиях притихшее море. Ровное, гладкое, бесконечно, бескрайне синее, замершее в его палящей неге. Отихшее под его лучами.
Замирился, притаился, не дыша, в упоении лета легкий ветерок. Будто боясь спугнуть млечную негу, улеглись волны, пригнелись и остановили свой бег. Едва-едва лаская пенными языками теплые створки солнечного рая.
В звенящем раскаленном полуднем воздухе не раздавалось ни звука. Ни щебета, ни шелеста, ни шороха. Все умолкло и отеплилось. Лишь изредка вспархивала из толщи высоких, истуканами замерших сосен птица, разрезала тишину тяжелым грохотом крыльев и исчезала в палящей вышине. Или разбежавшаяся волна налетала вдруг с легким шорохом на берег, и тут же устыжалась себя, смущалась, отступала.
Едва заметно качнув желтое тело раскаленного матраса. На котором вытянувшись, зардев в солнечных лучах лежала недвижимо сама истомленная нега — обнаженная конопатая девчонка. Тающая юным телом, горячим, нежным, трепетно-наивным, доверчиво-незащищенным. Прикрытым одними только нелепо круглыми, чересчур большими солнечными очками.
Лежала, подставив солнечным лучам покрасневшие коленки, теплые золотистые волоски тела, худенькие, обожженные, красно-шелушащиеся плечи, млечно-золотую грудь, подернутую тенетой растеплившихся веснушек.
И солнце восторженно, благодарно принимало дар. Ласкало ее, нежило, целовало. Скрытые очками и белесыми ресницами глаза, бледные, спекшиеся, тонко-трогательные, боязливо-доверчивые губы, худенькую истому трепетной шеи, бархатную прелесть сосков, парную долину горячего, вызолоченного живота, наивно-обещательную худобу ног.
И только раскинутые в стороны руки ее были лишены его тепла. Окунувшись в переборчивую гладь соленой воды, в прохладу объятий моря.
Сашка и Пашка замерли на едва колеблющейся поверхности с двух сторон от недвижимого матраса, качаясь на воде в полном штиле и безветрии. Чуть шевеля ногами, удерживаясь на плаву. На спине, подставив юные тела солнцу, зажмурив глаза, держали ее пальцы. Раскинув руки в стороны, лежали они на перламутровой глади моря. Переплетали пальцы, теплом отдавая тепло, рдея, счастливея в его жаркой райской неге…
Часть 3
50
Мужчина и женщина целовались за спиной таксиста.
Откинувшись на заднем сиденье, вжавшись в тесноту скупого пассажирского уюта. Взасос смыкая губы. Переплетаясь языками и смешиваясь дыханиями. Тяжело задыхаясь друг другом.
Его крупная фигура теснила хрупкую женскую, подминала под себя, втискивала в спинку сиденья, когда руки охватывали угловатое женское тело. Хрустко дрожала трепетно возбужденная юбка. И в салоне такси дрожал, маревно висел горький приторно-сладкий, неотрывно манящий аромат духов. Терпкий, как запах совокупления.
Мужские губы попеременно раскрывали ее влажный, истомно зовущий, нестерпимо манкий рот, осязая, облекая собой прелесть ее тонких губ, волнительно-сладкой патоки пади рта, и пальцы с двух сторон сминали узкоскладчатую юбку. Заставляя ее колени напрягаться, тянули в стороны. Разверзая томную, трепетно дрожную падь.
И юбка, сминаемая мужскими пальцами, сбилась складками, скрутилась и втиснулась между ее ног. Судорожный выдох женщины ушел в ловящие его жадные, алчные, ждущие губы. Распластывая под собой, впивая, впитывая. Упоением сладости, наслаждением эректильной мечты. Хмельным опоением несбыточного.
Чьи-то длинные пальцы увлеклись вниз: туда, внутрь, в раскрытую впадину между ее ног. Тронули, коснулись. Замяли белоснежную юбку непереносимо, нестерпимо белого платья. Тепло-холодного, блестко бархатистого, гладко жгучего, податливо недоступного.
С беззащитно зовущей, вызывающей мелкоскладчатой юбкой, тянущей вжать пальцы между ее ног. С тонкими бретельками с неотвратимостью новизны открывающими бледную откровенную кожу. Острые ломкие, надрывно-хрупкие, испуганные плечи. Нескончаемо дрожные, ознобные, холодеющие под горячими, алчно пьющими их губами.
С двух сторон орошающими, овлажняющими их мокрыми, горячими, жадными поцелуями. Распиная растягивающими ее бледные руки в стороны, беззащитностью раскрывая трепетную дрожь груди, дрожную напряженность чуть проступающих сосков. Выпивая ее, осязая. Поцелуями спускаясь по предплечьям, ломким запястьям, впитывая трепетные голубые венки, окуная в рот, сжимая зубами, лаская языком ледяные подушечки эфемерно тонких пальцев. Покрываясь жарким истомным потом страсти. Растянув, разметав ее по заднему сиденью машины, пальцы принялись ее тереть. Жадно, сильно, терзая жалобно стонущую юбку, разрывая слух, вдавливая ее в спинку сиденья. И мужчины с мучительной теснотой желания задыхались от ее удовольствия.