Парадиз
Шрифт:
К чему не было никаких объективных причин.
Тренеры — призванные работать с людьми — в их отделе с человеками встречались не так чтобы очень много. Шеф давно разочаровался во всех этих методиках, и они целыми днями занимались одним: подбором и организацией. И если и вели занятия, то по субботам — в собственный выходной, — будто по большому одолжению. Один только Дебольский несколько раз в неделю «репетировал» группу новых сотрудников. По регламенту им полагалось ввести каждого нового человека в коллектив, адаптировать его, помочь быстро и легко освоиться, понять специфику: разобраться, отконструироваться, прочувствовать в чем соль. Но на деле они обычно вручали флешку и дружески похлопывали по плечу: «У тебя все получится, братан».
Но Сигизмундыч любил «выступать». Пафосно встать посреди отдела, воздеть руки, отчего задирались лацканы нерасстегнутого пиджака с пришпиленным значком компании, и долго с поразительной смесью горячности и нудности читать правила дресс-кода, под конец претенциозно заключив: «Вы внешний вид компании! Что видит сотрудник, приходя на собеседование? Вас! С вас он построит свое представление о “Лотос-Косметикс”!» И сама речь эта, и дрожащим голосом, с придыханием, произнесенное «Лотос-Косметикс» вызывали у клерков смешки, с очевидным трудом сдержанные издевки. Пролиться которым мешал только маниакальный блеск глаз шефа, не суливший ничего хорошего тому, кто посмеет осмеять святая святых.
Оставалось либо смириться, либо увольняться.
Все то время, что у них работал Антон-сан, Сигизмундыч с подозрением поглядывал на его странную прическу. Но Дебольскому казалось, что шеф так и не нашел в себе духа воспротивиться вслух, потому что его бюрократическая натура была втайне потрясена неизменной гладкостью, блеском и идеальной — не поддающейся никакой критике — формой луковицы на голове тайм-менеджера.
Девочки же не могли позволить себе даже брюк — самого строгого костюма, — летом голых ног (на все возражения бросалось типовое: «Включите кондиционер посильнее»). Жанночка держала в тумбочке запасные чулки: не дай бог шеф увидит поползшую стрелку.
Только большого усилия воли стоило Дебольскому не сделать шага назад, чтобы Сигизмундыч не успел почувствовать исходящий от него легкий запах усталости. И, будто невзначай кивнув сизым от небритости подбородком, бросить:
— Доброе утро.
— Здравствуйте, — кивнул шеф. Бровастое лицо его с насупленным сосредоточенным выражением на секунду повернулось к Дебольскому, пустые глаза скользнули невидящим взглядом. Сигизмундыч хмыкнул и вышел в коридор.
Дебольский так и замер.
— А что у нас происходит? — недоуменно, все еще оборачиваясь, спросил он, входя в офис.
— Ничего, — буркнул под нос Попов и поднялся с места. Торопливыми мелкими шажками, будто напряженными и неуверенными, приблизился к столу с огромным букетом, свез папки в кучу и неловко поднял. — Просто работаем, — при этом он еще раз бросил неприязненный взгляд на стол, от которого исходил и висел в воздухе легкий, едва ощутимый аромат горьковато-сладких духов, и понес папки к себе.
Зарайской на месте не было.
— Привет, — пожал Дебольский руку Антону-сан. И с привычной легкостью бытия выбросил из памяти очевидную расстроенность шефа, его смурной, потерянный вид.
Вернулся Попов, и коллеги перекинулись естественным: «Как съездили?» — «Как жена?» — «Ну все старики — уже пора. А сколько ей было?» — «У меня в прошлом году…» — «А у меня в позапрошлом…»
И в течение всего этого разговора у Дебольского крутился на языке естественный вопрос. Но почему-то он его так и не задал. Хотя что странного было бы в том, чтобы поинтересоваться причиной отсутствия коллеги. Но Дебольский так и не спросил: «А где сегодня Зарайская?»
Видимо, изначальный флер «любовница этого» сразу создал вокруг нее атмосферу особенности. Она вроде была членом коллектива. А вроде бы и нет. Никому нельзя — ей можно.
Разговор возник сам собой, в курилке.
— Что, ваш особо ценный сотрудник уже на работу не ходит? — смеялся Климчук.
Конечно, было в этом что-то унизительное. То, что в их отдел засунули директорскую подстилку, которая теперь будет стоять вроде как выше остальных. И IT-шники вздыхали с облегчением, что это счастье привалило не им.
В ответ на недоумение отсутствовавшего Дебольского поясняли:
— Ты че, Палыч, ее уже и вчера не было. Один день отработала: видать, притомилась.
— Ну, когда так сильно работаешь — отдохнуть потом реально надо. — Мужики согласно загоготали: — Такая наработается — потом, наверно, неделю рот-то не открывается.
— Ну, а что, завидовать будем. Она больше нас насосала.
— Да уж, теперь от такой не избавишься. Сейчас будут из отдела в отдел перетаскивать. Вот посмотришь, она еще в начальственное сядет. Руководить начнет.
— А у нее в резюме, — вдруг некстати вспомнил Дебольский, — была уже должность: две тысячи под началом.
— И что она у нас забыла? — поделился давешним недоумением Антон-сан.
И мужчины задумчиво умолкли, сигаретный дым потянулся к потолку в тишине.
На коллективе скоропостижное отсутствие Зарайской отразилось странным образом. Казалось бы, она проработала всего один день (кто вообще запоминает сотрудника, еще толком даже не знакомого), но вот ее не было, и в конторе остро чувствовалась нехватка чего-то важного. Чего-то такого, без чего людям в жизни не обойтись.
На столе сиротливо стоял букет, который уже потихоньку начал увядать. У роз заметно отошли нижние лепестки, герберы тоскливо повесили головки. Одни хризантемы выглядели бодрячком и весело топорщились посреди картины медленного увядания.
Такая же серая хмарь повисла в самом кабинете.
Даже Попов, который очевидно не терпел Зарайскую сильнее всех, как-то сник и заскучал. Жанночка ходила в вялом полусне, снулая и рассеянная. Волков заметно тосковал, то и дело поглядывая на пустое кресло. Один Антон-сан оставался невозмутим, но по нему никогда невозможно было понять, что он чувствует.
К концу последнего рабочего дня головки цветов начали крениться и темнеть.
Вечер пятницы, суббота, воскресенье как-то незаметно прошли перед глазами Дебольского. Слились в скучную тягомотину, из которой не вычленить ничего определенного. И если бы у него спросили, что он делал, — он даже вряд ли бы вспомнил. Кажется, ездил с Наташкой за продуктами: закупались на неделю. Он складывал туго набитые белые с зеленым пакеты в багажник «Тойоты» и думал о том, что делает это каждую неделю уже бог знает сколько лет.
Возил Славку на каратэ. Ожидая в коридоре на диване, листал журнал. И припоминая, что читал его двумя неделями раньше. И тремя тоже. Да и вообще, журналы эти лежали тут с тех пор, как Славка пошел в секцию.
Дома они смотрели какой-то фильм. Одну из неотличимых друг от друга картин, которые включались каждые выходные. И Наташка звала его куда-то: в невнятную студию, где выступает ее подруга со своим очередным неинтересным, слишком умным или чересчур экспрессивным проектом. Который поддержат только друзья да еще человек сто из тех странных людей, ходящих везде и всюду, пребывающих в курсе всего и вся и разбирающихся в вещах, о которых остальные смертные не имеют ни малейшего представления. Дебольский отказался.