Чтение онлайн

Командированный в Восточную Сибирь «для обозрения и устройства каторжных работ» коллежский советник В. Власов подал министру внутренних дел в начале 1873 г. специальную записку об отбывающих наказание поляках. Чиновник доносил об отсутствии строгости в содержании заключенных и уклонении поляков от тяжелых работ. «Едва ли не единственный прием местной власти употребить преступников на серьезные работы, — вспоминал он о Кругобайкальском восстании 1866 г., — был встречен… возмущением и убийством». В результате наказание «пало» до «низкого состояния». Особое недовольство ревизора вызвало то обстоятельство, что полякам позволялось проживать вместе, составляя слабо контролируемую начальством общину. «Рассеянные, как обыкновенные преступники, совершившие буйство и убийство на работах, по другим пунктам, — рассуждал Власов, — поляки затерялись бы в массе русских преступников, хотя и грешных против общества, но все же любящих родину, и, конечно, не рискнули бы в подобном обществе исповедовать свою неприязнь и ненависть к России и ее правительству»81.

К 80-м гг. ссылка утратила прежнее значение в судьбах российских поляков. Тем не менее в конце века польское присутствие в Зауралье продолжало занимать и общественность, и правительство. В январе 1886 г. в «Московских ведомостях» была помещена корреспонденция из Томска, возлагавшая на поляков ответственность за возникновение сибирского сепаратизма. «Зачалась проповедь его, — говорилось в газете, — со времен большой ссылки поляков в 1863 году, которые оставили глубокий и очень заметный след своего влияния в нравах, обычаях и даже языке. Поляк, исконный враг России и всего русского, напевал в уши одичалому русачку песенку о «наезде», о порабощении свободной страны варварами русскими и посеял зерно «сибирской национальности»». В пособничестве полякам обвинялись местная пресса и чиновничество. Регулярно штудировавший «Московские ведомости» К. П.Победоносцев вырезал статью, и вскоре она лежала на столе у Александра III. Сделавшись достоянием высшей бюрократии, «информация с мест» повлияла на обсуждение проекта университета в Сибири 82.

Не только позиция крупных сановников оказывала влияние на выработку правительственного курса в польском вопросе. В официальные инстанции стекались различного рода записки, содержавшие rje или иные рецепты решения польского вопроса. С допущением в общественную жизнь России гласности точка зрения частных лиц стала высказываться также печатно. Способы обезвреживания польских мятежников предложил в 1865 г. вышедший из муравьевской школы умиротворения Северо — Западного края Ф. Савич (полностью записка публикуется в Приложении № 1). В первую очередь его беспокоили российские города, армия, государственный аппарат, а также учительская и медицинская профессии. Из Петербурга и Москвы предлагалось удалить всех поляков, не имеющих определенных занятий. Одной их части предстояло переселиться в Царство Польское. Другая высылалась в губернии с большим удельным весом старообрядческого населения. Савич был абсолютно уверен в непоколебимости верноподданнических чувств раскольников и полагал, что последним «поляки могут принести только образование и развитие, столь полезное и необходимое этому трезвящему обществу, свято преданному своему царю и благодетелю». Третья часть столичных поляков направлялась автором записки в Прибалтику. В отличие от членов Западного комитета, Савич рассчитывал на подавление польского элемента немецким «кичливым дворянством».

Чиновников–поляков рекомендовалось для удобства надзора «соединить в одну отрасль администрации, конечно, под главными начальствами русских». В армии, помимо географических запретов, надлежало неукоснительно соблюдать процентные нормы, в том числе и для нижних чинов (не более комплекта одного батальона на полк). Офицеры и солдаты–католики не должны были служить вместе. Это же правило вводилось в отношении учащихся и преподавателей. Наряду с остзейскими и староверческими губерниями, Савич настоятельно советовал направлять поляков — офицеров, рядовых, медиков — на флот. Там, на морской службе, «они, удаленные от общества людей, при близком соединении с природой, в постоянных почти трудах, с вечно враждующей стихией, при беспрерывной перемене мест, очень натурально будут скорее чужды узких взглядов народности и подходить ближе к общечеловеческим понятиям о единстве»83. Интересно отметить, что на флот польские рекруты после Январского восстания не определялись, но перед офицерами–поляками морское ведомство открывало большие возможности, нежели военное 84. Не свободные от внутренних противоречий и не во всем совпадающие с мерами, принятыми к исполнению правительством, прожекты Савича, на наш взгляд, очень верно передают ту атмосферу, которая питала антипольскую политику.

Другая записка поступила на отзыв В. П.Платонова, фактически исполнявшего тогда обязанности министра–статс–секретаря. Ее автор, публицист С. П. Сушков, предлагал сосредоточить все польское население Империи в пределах Царства. Возражения Платонова воспроизводили уже знакомый нам набор аргументов. Массовое перемещение поляков казалось министру «мерою беспримерною в истории просвещенных народов», сопряженной к тому же с «неслыханными издержками»85. Между тем, Сушков был только одним из многих. «Из западных русских губерний, — писал М. П.Погодин, — должны быть выжиты поляки, во что бы то ни стало, выкурены, высланы, выпроважены по казенной надобности, с деньгами, с заемными на нас письмами, с ксендзами, со всем скарбом и трауром, со всем движимым имуществом». Профессор предлагал устроить недостаточную шляхту и мещан на правах колонистов «во внутренних русских губерниях, на Кавказе, на Амуре, в Минусинском округе, в Оренбургской стороне». Из состава Царства Польского рекомендовалось вывести части Люблинской и Августовской губерний 86. В высылке шляхты западных губерний А. В.Никитенко видел «печальную необходимость» и желал, чтобы правительство как можно скорее перешло к практическим действиям 87.

Когда Катков, Савич, Сушков, Погодин и им подобные настаивали на самых крайних мерах, власть имущим приходилось брать на себя роль сдерживающего фактора. Императорская Россия определенно не была готова ни к тотальным этническим чисткам, ни к массовым депортациям. Самой крупной акцией стало законодательное вытеснение польского землевладения по указу 10 декабря 1865 г. в Западном крае, о чем речь пойдет в других главах. Но и одно то обстоятельство, что экстремистские идеи постоянно подбрасывались — конфиденциально либо через печать — во властные структуры, обсуждались там и находили влиятельных сторонников, уже весьма симптоматично. «Хотя не было издано никакого закона о недопущении поляков на государственную службу, — характеризовал итоги царствования Александра II Н. Х.Бунге, — но прием их на коронную службу… фактически почти совершенно прекратился». По оценке многоопытного сановника, в польском вопросе правительство сделало «все, что было только возможно»88.

По приблизительным подсчетам, в середине XIX в. в белорусско–литовских губерниях проживало до полумиллиона поляков, примерно таким же по численности было польское население Юго — Западного края 89. Учитывая гораздо больший удельный вес помещиков и шляхты среди поляков «забранных губерний» по сравнению с обществом Царства Польского, можно говорить о сопоставимости национально–патриотического потенциала бывших восточных земель Речи Посполитой с центральным их массивом. В свою очередь, каждая из разделенных Бугом частей прежнего польско–литовского государства была отмечена более или менее выраженной неоднородностью. Так, у Х. Жевуского хранительнице «отечественных преданий» Литве противостоит «деморализованная» Украина. Имевшие долгую историю региональные особенности в XIX в. под влиянием целого ряда факторов, в том числе правительственной политики, заметно углубились 90.

Еще в канун Ноябрьского восстания Иосиф Семашко доводил до сведения Д. Н.Блудова, что польские патриоты мечтают о том, «чтобы восемь русских губерний были некоторым образом колониями маленького Польского Царства». Тридцать лет спустя о затаившемся на берегах Вислы хищнике был предупрежден Александр П. «Для России ныне кажется важнее Царства Польского, — писал архиерей в мирном 1859 г., — влияние его на западные губернии, а может быть, и далее. Оно запустило сюда глубоко когти и препятствует слитию сих губерний с единокровною Россией)» 91. После 1863 г. Западный край становится для большинства современников сердцевиной польского вопроса. «Многие убеждены и, кажется, не без основания, — сообщал К. П.Победоносцев Д. А.Толстому в 1883 г. со ссылкой на «серьезных русских людей», — что не в Варшаве, а в Вильне истинный центр полыциз–ны и ее деятельности систематически разрастающейся. В Вильне, говорят, важнее чем где–либо, твердое и разумное русское управление». «Волна русификации…, идя с востока, — полагал ксендз Т. Остоя, — прежде чем достигнет Вислы, должна сначала заливать Литву и Белоруссию»92. Однако с превращением к концу века Царства Польского в один из ведущих центров индустриальной мощи Империи и обострением внешнеполитической обстановки именно оно все более воспринимается как главный очаг русско–польского противостояния. Одновременно усиливались региональные различия в пределах границ 1772 г. Выражением дезинтеграции исторической Речи Посполитой стало развитие в Царстве Польском программы автономии, а на кресах — так называемой «краевой» идеологии 93.

Сопоставление условий жизни для поляков в Западном крае и Царстве Польском, с одной стороны, и в остальных частях Империи, с другой, — часто повторяющийся в польской мемуаристике мотив. «Я провел среди русского народа, безвыездно, в самых его центрах, с лишком пятьдесят лет, — вспоминал уроженец Минской губернии О. Еленский, — я не забыл ни своего языка, ни веры, ни своих обычаев, сохранил привязанность к моей родине и в этом направлении воспитал своих детей. Ни мое польское происхождение, которого я никогда не скрывал, ни моя религия, ни мои взгляды… не мешали мне в моих отношениях к русскому обществу… И теперь, на старости лет, вернувшись на родину…, я прихожу в ужас при одной мысли о том, сколько мне пришлось бы выстрадать, если бы это время я провел на родине»94. Близкие по смыслу пассажи находим в воспоминаниях Ю. Довбор — Мус–ницкого и М. Харусевича 95.

В свете сказанного понятно, что далеко не последняя роль в решении польского вопроса отводилась точному определению региона, ответственного за его воспроизводство. Сталкиваясь с непреодолимыми препятствиями в осуществлении массовых перемещений поляков, общественная и правительственная мысль находили выход в изменении конфигурации административных границ. Наиболее известны в этом отношении переподчинение Августовской губернии начальнику Северо — Западного края во время Январского восстания (мера, признававшаяся полезной еще в 30–40-е гг.) и выделение из состава Царства Польского Холмской губернии в канун первой мировой войны. Однако опыт такого рода начал складываться значительно раньше и был гораздо разнообразнее. После первого раздела Речи Посполитой часть белорусских земель некоторое время входила в состав Псковской губернии. Территории, отошедшие к России по второму разделу, включались в Екатери–нославскую, Черниговскую и Киевскую губернии. До 1856 г. существовали генерал–губернаторства, объединявшие Могилевскую и Витебскую губернии со Смоленской, а Подольскую губернию — с Черниговской и Харьковской. При образовании в 1832 г. нового Киевского учебного округа, по словам М. Ф.Владимирского — Бу–данова, «к юго–западным губерниям весьма благоразумно присоединена и Черниговская губерния»96. В 1850–1863 гг. учебные округа были организованы таким образом, что в состав Петербургского попали Витебская и Могилевская губернии. Вилен–ский и особенно Киевский военные округа также выходили за пределы Западного края 97.

Гораздо больше проектов неосуществленных. Наиболее масштабный из известных нам планов использования территориально–административного деления в целях национальной политики принадлежал И. С.Аксакову, изложившему его печатно по крайней мере дважды — в 1863 и 1867 гг. «Притяните какой–нибудь уезд с дворянами–поляками к административному великорусскому центру»» — советовал он властям. Противовесом Могилеву Аксаков считал Смоленск, Минску — Чернигов, Витебску — Псков, Киеву — Полтаву, Подольску — Херсон и т. д. От границы 1772 г., таким образом, «не должно остаться и следа», ее необходимо «затереть». В том числе не должен служить административной границей днепровский рубеж, напоминающий о временах, когда Украина делилась на русскую и польскую части. Аксаков ожидал обрусения исключенных из западных губерний уездов максимум за четверть века. В своих построениях он опирался на опыт екатерининского царствования, ссылался на известную ему инициативу МВД второй половины 1830-х гг., учитывал свежие доказательства тяготения поляков Западного края к Царству Польскому. Вместе с