Чтение онлайн

Что же касается искателей чиновничьих мест, то они должны были непременно направляться в великороссийские губернии. В этой связи Комитет министров выразил опасение, что «в некоторых, ближайших к Западному краю, великороссийских губерниях будет весьма значительный прилив изъявивших желание служить там молодых дворян, для которых, может быть, будет даже затруднительно приискать и должности, и занятия». Обеспокоенность министров вызывала также неопределенность срока обязательной службы. Они ожидали, что молодые дворяне «могут по прошествии краткого времени выйти в отставку, возвратиться на родину и быть в праздности». Весьма вероятные сложности с трудоустройством — в стране наблюдался избыток охотников за вакансиями — Николая! нимало не занимали. Царь отверг предложение Комитета установить временные правила о распределении молодых чиновников: «если им места не будет, то обязать поступать в военную службу, а неспособных свидетельствовать, как велено»38.

Однако вопрос о том, где именно целесообразнее приобщать к службе чиновников–поляков, не был праздным, и высочайше утвержденное положение от 14 ноября 1852 г. содержало точное руководство на этот счет. В документе перечислялись 28 губерний, присутственные места которых открыты для польской молодежи. В перечне нет Остзейского края, Бессарабии, Малороссии, Новороссии, Кавказа (в том числе Северного — Ставропольской губернии), Сибири. Таким образом, из граничащих с Западным краем «открытыми» объявлялись только две губернии — Псковская и Смоленская.

В списке отсутствовала также Санкт — Петербургская губерния, но фигурировала Московская. Назывались в нем и некоторые «ссыльные» губернии, часто с высоким удельным весом инородческого населения — Оренбургская, Вятская, Пермская. За исключением Оренбургской губернии, указанные в положении адреса ограничивались европейской частью России 39.

Не связанное с подавлением восстаний законодательство 1852 г. — явление исключительное. Николай I не остановился перед прямым нарушением Жалованной грамоты дворянству. Мало того, нормы 1852 г. не были последним словом этого императора и его окружения. «Они (поляки. — Л. Г.) не менее других могут служить государству с честию и пользою в рядах русского воинства и в числе гражданских чиновников по другим областям, — писал в 1854 г. Иосиф Семашко. — Но в здешней стране они связаны личными соотношениями, связаны общественным мнением, которое указывает не на Россию, а на Польшу» 40. Откликаясь на тревожную записку митрополита Литовского, «почти на смертном одре»41 Николай решает установить единообразный 10-летний срок службы в великороссийских губерниях и допускать последующий перевод в Западный край только «совершенно благонадежных»42.

Одновременно разрабатываются правила относительно службы «бедных дворян» Западного края — слоя, который занимал промежуточное положение между «зажиточными дворянами» и шляхтой, зачисляемой в податные сословия и поощряемой к переселению: Николай I определенно стремился к созданию всеобъемлющей системы предписаний. Поскольку «второстепенные» представители дворянства очень часто сами искали казенного содержания, их прием на военную службу носил сугубо добровольный характер. Допускался выбор полка, но в мундире полагалось пробыть не менее 5 лет 43. Обилие законоположений создавало для местной администрации немалые трудности. В 1853 г. Военное министерство в особом отношении вынуждено было объяснять гродненскому губернатору различия между двумя категориями дворян 44.

Хотя, как мы видели, главным объектом законотворчества в 30–50-е гг. являлся Западный край, действие принятых в отношении него правил коснулось также Царства Польского. В официальной переписке отмечалось, что положения указа 1837 г. не распространяются на поляков по другую сторону Буга: «в отношении уроженцев Царства Польского ничего о сем положительного не постановлено»45. В 1840 г. последовало распоряжение «не определять на службу по Царству Польскому не служивших в великороссийских губерниях уроженцев западных губерний Империи без особого на то разрешения»46. В Царстве велись специальные списки чиновников из западных уроженцев, каковых в 50-е гг. насчитывалось до трех сотен человек 47. Без пятилетнего стажа службы в центральных губерниях занимать должности в Западном крае было запрещено также уроженцам Царства Польского 48. Взаимная изоляция двух частей исторической Речи Посполитой была тем более искусственной и обременительной для польского населения, что в 1850 г. состоялась ликвидация таможенной границы между ними. Последнему обстоятельству житель Подолии Т. Падалица (3. Фиш) придавал особое значение. «Лет десять назад, может даже меньше, — писал он во второй половине 50-х гг., — отношения наши с Варшавой были очень ограничены. Для ищущих развлечений была Одесса, для делающих покупки — Бердичев и Киев, а для литераторов… «Тыгод–ник Петерсбурский». Буг отделял нас вроде китайской стены… Лишь с уничтожением границы… мы вспомнили, что где–то неподалеку от нас Варшава. Принялись о ней разузнавать, искать на карте, затем выяснили дорогу, и несколько сначала Колумбов открыли ее, наконец, ко всеобщему удовольствию!.. Посещение Варшавы сегодня является требованием хорошего тона»49.

Распоряжение о 10-летней службе во внутренней России, это своеобразное завещание основателя новой польской политики, осталось невыполненным. Более того, несмотря на заявления о продолжении дела отца, Александр II в числе коронационных милостей отменил также постановления 1837 и 1852 гг., признав вводимый ими порядок «уже не нужным». Подобный шаг объяснялся ссылкой на возросшее число русских учебных заведений в западных губерниях. Комитет министров рассудил, что «особые меры… не должны иметь силы и действия». «Замечательно, — записал по этому случаю в своем дневнике П. А.Валуев, — что доселе лучшие и важнейшие правительственные меры государя Александра Николаевича заключаются просто в отмене (вышедших в предшествовавшее царствование) законодательных распоряжений»50. По–иному сложилась судьба законодательства о «бедных дзорянах». Первоначально его действие ограничивалось семью «проблемными» западными губерниями, но уже в последние годы николаевского царствования перечень губерний постоянно расширялся, пока, наконец, 17 октября 1855 г. вступивший на престол Александр II не распорядился придать нормам общеимперский характер 51.

Очень скоро, однако, обнаружилось, что изъяны прежней политиков польском вопросе связаны не только с излишней суровостью, но и с недостаточной последовательностью в ее осуществлении. Еще до начала Январского восстания у высшего военного руководства возникла обеспокоенность по поводу концентрации в некоторых частях большого количества поляков. По данным Д. А.Милютина, в 1861 г. в Первой (Действующей) армии 35,5 % офицерского корпуса (около 2 тысяч человек) составляли католики, еще бблыпим был их процент среди унтер–офицеров и рядовых. В какой–то степени повторялась история с расформированным ровно тридцатью годами ранее Литовским корпусом 52.

«До сего времени, — писал Милютин, — ничто еще не дало повода к принятию каких–либо общих мер относительно уменьшения в войсках числа офицеров польского происхождения». Вовсе не были известны министру случаи проявления политической нелояльности со стороны нижних чинов. Тем не менее определенный опыт превентивных шагов к осени 1861 г. уже имелся. Командир корпуса внутренней стражи предложил служившим в Западном крае офицерам–полякам перевод в другие места, «если они не вполне готовы к исполнению с самоотвержением всех распоряжений правительства». За пределы взрывоопасного региона «малыми частями» перемещались нижние чины католического исповедания, чья верность присяге внушала опасения. Д. А.Милютин поддержал начинания корпусного командира. Начальству Первой армии предлагалось прекратить все назначения «туземных уроженцев» на офицерские должности и, «смотря по степени неблагонадежности», переводить или увольнять тех, кто их уже занимал. Этой тактики Военное министерство продолжало придерживаться даже в начале 1863 г., за что его критиковал М. Н.Муравьев. Милютин собирался действовать «исподволь», «обращая всех рекрут из польских и литовских губерний в части войск, внутри Империи расположенные, и так, чтобы ни в одной части не было большого накопления означенных рекрут» 53. Предпринятая в духе николаевского времени, дабы разрядить атмосферу в Царстве Польском, знаменитая январская «бранка» 1863 г. не только спровоцировала повстанческий взрыв, но и, согласно оценке военного министра, наполнила войска мятежниками 54.

Переход офицеров–поляков на сторону повстанцев и сочувствие полякам со стороны части их русских сослуживцев 55 подтолкнули власти к комплексу мер как карательного, так и превентивного характера. Ранее других, в 1864 г., для них была закрыта Академия Генерального штаба. В октябре 1865 г. Д. А.Милютин сделал общий доклад об ограничении числа поляков, служащих по военному ведомству. «Доклад татарский или китайский, — комментировал П. А.Валуев. — Результат, что в военное ведомство не вмешиваться, а в других предоставить начальству действовать по своему усмотрению… Результат только потому недурен, что от крайностей Милютина и другие отшатнулись»56. В гвардейских и армейских пехотных полках устанавливался 20-процентный барьер. Полный запрет вводился для Варшавского военного округа, крепостей Европейской России и Кавказа, преподавательского состава военно–учебных заведений и ряда инженерных частей. Предельно ограничивался доступ к высшему военному образованию, открывавшему, в свою очередь, путь к командным должностям. Так, помимо Академии Генерального штаба, для поляков закрылись двери Военно–юридической академии, а прием в Михайловскую артиллерийскую и Николаевскую инженерную академии сократился до одного человека в год 57. Армия явно перестала восприниматься властями как панацея, надежно обеспечивающая приобщение польских подданных к имперским порядкам.

Как и для военного ведомства, перемены в курсе Министерства народного просвещения обозначились в 1861 г.: ранее М. Д.Горчаков рекомендовал Александру II придерживаться прежней системы, при которой «первоначальное и среднее образование приобретались на месте, а высшее довершалось в университетах Империи». После вступления страны в полосу политической нестабильности комиссия под руководством С. Г. Строганова специально озаботилась вопросом о пребывании поляков в Петербургском, Московском и Киевском университетах. Признавая нежелательность скопления польской молодежи в русских городах, она отклонила предложение генерал–губернатора И. И.Васильчикова ввести ограничения по приему и делала ставкз' на открытие высших учебных заведений в Царстве Польском и Северо — Западном крае. Обсуждалось, в частности, «учреждение университета в Вильне для отвлечения собственно польских студентов от наших университетов». «Общая мера, основанная на одном происхождении лиц и на общем подозрении, была бы весьма несправедливою», — гласило высочайше одобренное заключение комиссии 58.

Шаткость расчетов на «перевоспитание» польских студентов русской средой становилась все очевиднее. «Студенты из поляков, — считал Н. А. Милютин, — живя постоянно в замкнутых кружках, нисколько не выходили из своей национальной исключительности, а скорее в ней утверждались еще более, и вместе с тем имели большею частию вредное влияние на своих русских товарищей. Посему должно, кажется, признать более желательным, чтобы поляки учились в польских учебных заведениях, нежели чтобы они наполняли собою русские»59. Обнаружились и другие отрицательные последствия прежнего курса. Из-з& недостатка образованных людей в виленском генерал–губернаторстве возникли трудности в замещении административных должностей 60. Опыт подтверждал, что «ползпросвещение составляет самую восприимчивую почву для революционных стремлений». Сформировавшаяся после восстания генерация оказалась «невежественнее прежнего поколения и в то же время гораздо хуже его в политическом отношении»61.