Чтение онлайн

Итак, если один из супругов исповедовал православие, рожденные от такого брака дети должны были непременно последовать по его стопам. В противном случае, родителям грозило тюремное заключение сроком от одного до двух лет, а дети передавались на воспитание православным родственникам либо, за их отсутствием, назначенным правительством опекунам. Еще более суровая кара (лишение прав состояния, ссылка, телесные наказания) предназначалась инославному супругу, если тот «совратил» в свою веру православных членов семьи. Хотя заключение разноверного брака католическим или протестантским священнослужителями допускалось, он признавался государством лишь после совершения подобающего обряда также в православном храме. От православной церкви зависело и разрешение на развод. Духовенству «иностранных христианских исповеданий» под страхом различных санкций запрещалось преподавать катехизис малолетним православным, совершать требы и т. д.20. Ликвидируя еще одно упущение, правительство сделало непременным условием вступления в брак гражданских чиновников Царства Польского разрешение начальства. «Весьма справедливо, — откликнулся Николай I на соответствующее представление в 1840 г., — и удивляет, что правило сие раньше не введено»21.

Первоначально католичество и различные течения протестантизма ставились в равные условия как по отношению друг к другу, так и к государственному православию. В дальнейшем это равенство было нарушено. Протестанты сохранили ряд привилегий, облегчающих заключение смешанных браков. Во втором десятилетии XIX в. принимаются «особенные законы» для Финляндии и Остзейского края 22. Католическая же религия в правительственных сферах России рассматривалась сквозь призму польского вопроса. Чтобы убедиться в национально–политической природе конфессиональной стратегии самодержавия, необходим пространный экскурс в область представлений о различных исповеданиях.

По замыслу законодателя, последние выстраивались в своеобразную иерархическую пирамиду, место в которой определяло их права и взаимные отношения. Вершину ее венчало православие, в наибольшей степени поддерживаемое средствами государственного бюджета, пользовавшееся особым покровительством законов, располагавшее практически полной монополией на миссионерскую деятельность. «Царь православный» упоминался в тексте государственного гимна, православие являлось неотъемлемым атрибутом Императорского дома. Ступенью ниже располагались «инославные» или «иностранные» христианские исповедания, к которым принадлежали католицизм и разновидности протестантизма. В данном случаегосударственная опека ограничивалась преследованием возникших на их почве «изуверных» сект и запретом перехода инославных в нехристианские конфессии. Согласно официальной статистике, на католиков приходился довольно незначительный процент преступлений против веры. Известны случаи участия поляков в мистических течениях, но в целом сектантство в России имело протестантскую родословную и втягивало в свою орбиту главным образом православное население страны 23. Еще ниже в конфессиональной «табели о рангах» располагались «терпимые иноверческие исповедания» — иудаизм, ислам, буддизм. Руководствуясь в своей политике иерархическим принципом, самодержавие сохраняло за собой максимальную свободу маневра. Как емко обобщил знаток вопроса К. П.Победоносцев, отношение государства к неправославным исповеданиям «практически выражается… в неодинаковой форме, со множеством разнообразных оттенков, и от непризнания и осуждения доходит до преследования» 24.

Из числа инославных конфессий католицизм стоял ближе других к православию, как с точки зрения догматики, так и по созвучности тому общественно–политическому строю, в сохранении которого видела свою миссию правящая династия. В 40-е гг. XIX в. на самом высоком уровне велась переписка о «невнимании и равнодушии к исполнению христианских обязанностей… между жителями Царства Польского». Полагая, что за небрежением к делам веры кроется «вредный образ мыслей», власти были всерьез озабочены упрочением религиозных чувств в среде католиков 25. Распоряжения того же времени по округу пахотных солдат Витебской губернии показывают, что его начальство стремилось опереться не только на православное, но и католическое духовенство 26.

Особенно четко позиция правительства формулировалась после европейских потрясений середины XIX в. Сохранилась уникальная стенографическая запись аудиенции, данной Николаем I католическому епископату в 1848 г. (полностью публикуется в Приложении № 3). «Все… смуты, — говорил император иерархам церкви, — происходят от недостатка религии. Я не фанатик, но верую твердо. Знаю, что человек умом всего постигнуть не может, что есть такие предметы, которых разбирать невозможно; нужно возложить упование на Промысел и верить; отсюда упадок протестантизма, ибо он основывал все на разуме человеческом». Иное дело католицизм. «Я не хочу новой веры, — продолжал Николай, — знаю старую католическую и желаю утвержденья ее как безопасной для государства». Не исключено, что на позицию монарха оказали влияние его беседы с министром статс–секретарем по делам Царства Польского И. Туркулом, не однажды выступавшим в роли толкователя вопросов, связанных с католицизмом. Прагматизм Николая полностью разделял будущий наместник Царства Польского протестант Ф. Ф.Берг. «Католическая религия, — заметил он в 1851 г. в частной беседе, — иногда очень полезна правительствам, потому что она помогает им удержать народ в узде»27. Хотя третья четверть XIX в. была отмечена нарастанием догматических разногласий между католицизмом и православием, их близость не переставала отмечаться современниками, а старокатолическое движение открывало определенные возможности для диалога 28.

В то же время непримиримо враждебной католическая вера продолжала оставаться в глазах господствующей в России церкви. Духом вековой борьбы с «латинством» веяло от процветавшей под покровительством Святейшего Синода антикатолической публицистики. С огромным трудом самодержавная Россия находила общий язык с папским престолом. И все же главной детер–минантой правительственной линии в отношении католицизма выступал, как правило, польский фактор. На это прямо указывают разного рода инициативы по «располячению католицизма»: предпочтение, оказываемое католическим священнослужителям–неполякам, устранение польского языка из богослужения и т. д. Показательно, что после восстания 1863–1864 гг. Д. А.Толстой уже «не считал необходимым заботиться о чистоте католицизма» 29.

Несмотря на всю жесткость правовой регламентации, «разноверные» браки получили значительное распространение. «Всем очень памятны, — доносил Синоду Иосиф Семашко в 1845 г., — неприязненные толки о сем законе в западных губерниях и, между прочим, предсказание, что после оного смешанные браки прекратятся. Между тем, слава Богу, со времени воссоединения униатов к православной церкви браков сих было: по епархии Литовской 1927, по Могилевской 301, по Минской 825, по Полоцкой 204. Да замечательно и постепенное увеличение тех браков по Литовской епархии за каждый год в следующей прогрессии: 7, 71, 162, 278, 482 и, наконец, в истекшем году 760. Это показывает, с одной стороны, спасительное сближение духом иноверцев с православными, а с другой, удостоверяет, что народ более понимает пользу закона, нежели партии, увлекаемые иногда побуждениями, не совсем похвальными». В последующее десятилетие количество «разноверных» браков по Литовской епархии (Виленская, Гродненская и Ко–венская губернии) стабилизировалось на уровне около 700 в год, а всего их было заключено в 1839–1859 гг. до 15 тысяч. «Это столько же будущих семейств, приобретенных православной церковью», — с удовлетворением констатировал Семашко 30. Таким образом, только в одной епархии николаевское законодательство коснулось нескольких десятков тысяч человек.

Надо полагать, что приводимые архиереем цифры фиксировали главным образом браки простолюдинов–католиков с недавними униатами. Из епархий Западного края Литовская выделялась многочисленным крестьянским населением католического исповедания. Да и едва ли не главную озабоченность у Семашко вызывали ксендзы, препятствовавшие заключению смешанных браков в крестьянской среде 31. «Множество римско–католических семей, связанных узами родства с униатами, — писал уроженец Минской губернии Т. Корзон, — неожиданно увидело их в великорусском облачении… На протяжении нескольких десятков лет сохранялись прежние личные контакты между группами соплеменников, разделенными религиозным обрядом»32. В высшем сословии готовность поляков к вступлению в брак с русскими во многом зависела от семейных традиций 33. Большая толерантность наблюдалась там, где присутствовали космополитические или уго–довые настроения. Нередко такая атмосфера была характерна для польских аристократических родов.

В первое десятилетие царствования Александра II вопрос о смешанных браках многократно поднимался в связи с необходимостью урегулирования отношений России с Ватиканом. Как минимум четыре комитета — под председательством К. В.Нессельроде в 1856 г., Комитет министров в 1859–1860 гг., руководимой Д. Н.Блудовым в 1862 г. и Комитет по делам Царства Польского в 1864 г. — один за другим обсуждали возможности его новой постановки. За образец бралось заключение браков в присутствии священнослужителей обоих исповеданий, допускавшееся апостольским престолом в ряде поликонфессиональных регионов Европы — Баварии, Венгрии, Рейнской провинции. Высшие петербургские сановники и сам император определенно склонялись к отмене ограничительных норм николаевского законодательства 34. Зная, по всей видимости, о веяниях в верхах, польская сторона также проявляла в этот период повышенную активность. В 1859 г. подольское дворянство включило в свой всеподданнейший адрес просьбу об уравнении католиков в правах с православными. Конфессиональную принадлежность потомков «разноверных» пар предлагалось определять в соответствии с правилами 1768 г.35. В последние дни 1861 г. на заседании Совета министров обсуждалась записка П. А.Валуева о смешанных браках. Автор был уверен в успехе и просчитался. «Решили, — записал великий князь Константин Николаевич в своем дневнике, — в теперешнюю минуту вопроса о смешанных браках не трогать ради польских дел и чтоб не возбудить неудовольствия в нашем духовенстве и подавать теперь же разные другие более мелкие облегчения церквам» 36. Таким образом, целый комплекс обстоятельств («польские дела», однако, на первом месте) препятствовал отказу от законодательства 30–40-х гг.

Следует отметить, что церковные реформы 60-х гг. были начаты и протекали под прямым воздействием положения на западных окраинах 37. Сторонники ревизии правовой системы пытались подготовить ее мерами частного характера. Став наместником Царства Польского, Константин Николаевич в конце 1862 — начале 1863 гг. по меньшей мере дважды обращался к Александру II с просьбой о позволении, в нарушение буквы закона, не требовать со вступающей в брак православно–католической пары подписки о воспитании будущего потомства в лоне государственной религии. Свои ходатайства великий князь аргументировал тем, что, «по местным обстоятельствам, весьма желательно, чтобы в случае намерения лица римско–католического вероисповедания вступить в брак с лицом, принадлежащим к православной вере, не были делаемы никакие затруднения». Иными словами, Константин стремился обратить смешанные браки в инструмент русско–польского сближения. Александр II шел навстречу пожеланиям брата и, наконец, уполномочил его решать подобные вопросы самостоятельно. Однако, когда весной 1864 г. сменивший великого князя Ф. Ф.Берг попытался получить те же полномочия, из Петербурга последовал отрицательный ответ. На западных рубежах Империи догорало польское восстание. В условиях ухудшения отношений с Ватиканом любые уступки могли быть истолкованы как проявление слабости России 38. В столице «обстоятельства постоянно отбрасывали дело назад» вплоть до весны 1865 г., когда, несмотря на отчаянное сопротивление обер–прокурора Синода, все же состоялось решение об отмене подписок для Остзейского края, сохранявшее силу в течение двух десятилетий. «Вне этих губерний оказалось невозможным», — писал Валуев А. Г.Тройницкому 39. Реальный шанс общего пересмотра законодательства был упущен, и притом очень надолго.

Более того, предпринимались шаги по расширению сферы его применения. В начале 70-х гг., когда в Царстве Польском, по инициативе православного духовенства, был поднят вопрос о дополнении закона 1836 г. регламентацией браков католиков с униатами, выбор делался между правовыми моделями католически–протестантских и православно–католических союзов. «Определенно неясно, — гласит документ того времени, — в каком отношении в деле смешанных браков должно находиться греко–униатское исповедание к римско–католическому и следует ли разуметь… под другими христианскими исповеданиями и униатов или исключать их отсюда». Ввиду общей предрешенности судьбы униатства окончательный вердикт законодателя был очевиден. Еще в начале 60-х гг. Александр II распорядился считать, что «гре–ко–униаты только признают верховную власть папы, а все прочие догматы и обряды остались те же, что в православной церкви». Смешанные браки прямо назывались главной причиной «совращения» униатов в католичество: «русская народность и греко–униатское исповедание… много от смешанных браков потеряли»40.