Чтение онлайн

Для характеристики атмосферы последних десятилетий XIX в. внутри Варшавского университета и вокруг него несомненный интерес представляет казус Д. Островидова — русского студента, сделавшего в начале 1881 г. политический по своему характеру донос на русского же журналиста. Доносчик подвергся осуждению не только слушателей, но и большинства профессоров университета, а также варшавского обер–полицмейстера, явно не симпатизировавшего Апухтину. Глава городской полиции писал: «Ввиду различных интересов здешней университетской молодежи, ввиду резкой разницы во взглядах на жизнь и на общественные и политические отношения страны многих из них; разницы, обусловленной различием возрастов, происхождения, вероисповедания, домашних преданий, родственных связей и т. п., подобные Островидову личности оказываются в среде студентов… крайне вредными». Показательно, что эта антиапухтинская записка предназначалась П. П. Альбединскому и была передана последним М. Т.Лорису — Меликову 33. В 1897 г. варшавское студенчество вновь пришло в движение в связи с приветственным адресом, составленным группой университетских профессоров по случаю открытия в Вильне памятника М. Н.Муравьеву. Развитие событий обнаружило отсутствие единства среди русской учащейся молодежи. Антимуравьевская партия в университете, согласно полицейским донесениям, «очень незначительная, всего из нескольких человек», объединяла радикалов–социалистов. Иначе выглядела ситуация в Ветеринарном институте, где радикалам сочувствовало большинство студентов, «бывших семинаристов по преимуществу» 34.

Начавшийся в 1905 г. бойкот поляками русского образования привел к закрытию университета и ряда других высших учебных заведений Варшавы. Вопрос об их дальнейшей судьбе приобретал в глазах правительства принципиальный характер: речь шла о способности проводить в Царстве имперскую интеграционную политику. В длительной дискуссии участвовали профессура, русская общественность, чиновничьи круги Царства Польского, а также центральные ведомства — Министерство народного просвещения и Совет министров. Общая нестабильность режима (в течение 19051908 гт. успело смениться несколько министров народного просвещения) вызвала к жизни разнообразные, полярные подчас точки зрения. В конечном счете верх одержали не сторонники упразднения университета в Варшаве или его полонизации, а те, кто желал сохранить русский университет на самой западной окраине любой ценой. А. Е.Иванов справедливо связывает такой итог с заменой С. Ю.Витте и И. И.Толстого П. А.Столыпиным и А. Н.Шварцем 35.

Первая попытка реанимировать систему высшего образования Царства Польского, заполнив студенческие вакансии русской молодежью, была предпринята в начале 1907 г.: благодаря привлечению семинаристов, 31 января возобновились занятия в Ветеринарном институте. Однако террористические акции боевой организации Национального рабочего союза, в результате которых получили ранения трое студентов, вынудили власти 17 мая закрыть это учебное заведение 36. Общий вывод о стабилизации обстановки в Царстве Польском был сделан только в марте следующего года. С ним связано решение об открытии Варшавского университета в 1908/1909 учебном году. В это время Министерство народного просвещения возглавил А. Н.Шварц, попечитель Варшавского учебного округа в 1902–1905 гг. и убежденный противник всяких уступок семинаристам в области образования 37. Если прежний министр И. И.Толстой добился в 1905 г. высочайшего согласия на временный прием выпускников семинарий в университет, то теперь это отступление от закона было устранено. Варшавскому университету предписывалось придерживаться самых жестких по отношению к ним правил 38.

Сама жизнь не позволила Шварцу настоять на соблюдении буквы закона. Вскоре после объявления о возобнсщлении работы университета обнаружился скандальный недобор слушателей: заявления подали всего 214 абитуриентов, из которых 114 были евреями и лишь 42 — русскими 39. Ориентируясь н^ население Царства Польского, увеличить эту цифру в условия^ продолжавшегося бойкота представлялось возможным, только отменив 10-процентную норму для евреев, к чему ни правительство в Целом, ни Шварц лично готовы не были. Более того, министерство демонстрировало решимость положить конец систематическим нарушениям указанной нормы, имевшим, кстати сказать, место и в Варшавском университете 40. В этой тупиковой ситуации вопрос о семинаристах поднял попечитель Варшавского учебного округа. Незадолго до начала вступительных экзаменов из столицы пришло разрешение зачислять выпускников семинарий, причем даже окончивших неполный, четырехлетний, курс. Университетское начальство в спешном порядке отпечатало новые условия приема 41. Звездный час для семинаристов в Варшавском Императорском университете наступил.

«Польская молодежь, — писал один из очевидцев, — не пошла в университет, продолжая его бойкотировать, и он остался бы совершенно безлюдным по–прежнему, если бы доступ в него не был предоставлен русским семинаристам и притом на льготных основаниях. Из разных, иногда «медвежьих» углов широкой России устремились молодые люди в настежь распахнувшиеся двери храма науки и наводнили Варшаву». «Если бы не варшавские события, они никогда не могли мечтать об университетском образовании, закрытом для них на три оборота. Как только этот сезам отворился, они поспешили войти в него, не взирая на холод и голод, нередко преодолевая расстояние в тысячи километров»42. В 1908 г. семинаристы составили около двух третей студентов университета. На историко–филологическом факультете концентрация поповичей была еще более высокой — 93 %! Хотя с окончанием бойкота в 1912 г. количество студентов–поляков стало быстро расти, приехавший издалека на западную окраину Империи русский семинарист оставался самой типичной в стенах Варшавского университета фигурой вплоть до эвакуации последнего в период мировой войны 43.

Из протоколов Совета университета явствует, что профессорский ареопаг шесть лет подряд — в 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 гг. — обращался в вышестоящие инстанции с ходатайством о продлении действия льготных правил для поступления семинаристов. Необходимость этой меры обосновывалась с помощью весьма убедительной статистики, говорящей о неминуемом недоборе в том случае, если университет будет рассчитывать лишь на выпускников средних учебных заведений Варшавского округа. Так, в 1909 г. в него поступили 363 семинариста, 161 христианин–несеминарист и 58 евреев. «Приведенные данные, — читаем в протоколах, — свидетельствуют, что если бы прием семинаристов на льготных условиях не был допущен в текущем году, то общее количество студентов 1-го курса в Варшавском университете, вместе с евреями, не превышало бы 177 человек (161 гимназистов, реалистов и т. п. + 16 евреев)». Отметим, что еще в канун возобновления работы университета комплект только трех из четырех факультетов был установлен в 610 слушателей 44. Факт выделения для польской молодежи «меньшинства студенческих вакансий»45 нашими источниками не подтверждается.

Итоговая статистика приема в университет, правда, несколько отличная от приводившихся ранее данных, такова:

Сопоставимых сведений за последующие годы у нас, к сожалению, нет. Известно только, что министр народного просвещения после окончания вступительных испытаний 1914 г. отдавал распоряжение представить ему данные о наборах последних трех лет, «с подразделением на окончивших курс в семинариях и в прочих средних учебных заведениях»46. На 1 января 1913 г., когда были уже укомплектованы все курсы, из 2415 студентов 1158 (47,95 % и 61,66 % от общего числа православных) принадлежало к духовному сословию. Как можно судить по статистике более ранних лет, почти все они являлись выпускниками духовных семинарий. В целом же, с точки зрения социального происхождения учащихся, в последний период своего существования Варшавский университет отличался редкостной демократичностью: к числу поповичей следует добавить 516 выходцев из мещан и цеховых ремесленников, а также 318 крестьян и казаков. Сыновья потомственных и личных дворян, чиновников, почетных граждан и купцов находились в абсолютном меньшинстве (407 человек)47.

Прогноз увеличения количества абитуриентов в 1910 г. на 50 человек за счет выпускников светской школы не оправдался. «Нынешнее число студентов является случайным, — признавало университетское руководство, — ибо разрешение о прйеме семинаристов на льготных для них условиях дается лишь на <!>дин год…, число гимназистов… с каждым годом уменьшается». Временные правила практически превратились в постоянные, хотя и подвергались известной модификации. Об исключительности положения Варшавского университета весьма красноречиво говорит специальное распоряжение министерства от 6 мая 1909 г., запрещавшее переход его студентов «из семинаристов» в другие университеты Империи без дополнительных испытаний 48. Специфический контингент учащихся во многом определял также финансовое положение университета. «Варшавский университет, — говорил один из его профессоров, — переживал и переживает переходное время…, когда количество доходов зависит от исключительных условий приема семинаристов». В 1913 г. при обсуждении бюджета допускалось, что «250 человек подлежат освобождению от взноса платы, не менее 150 не внесут таковой». Действительное положение вещей оказывалось много хуже: к концу 1913 г. из списочного состава 2421 человек 457 было уволено за неуплату денег 49.

И для университета, и для студентов вопрос о пособиях приобретал жизненно важное значение. После возобновления занятий «наиболее достойным и нуждающимся из русских студентов университета, не пользующихся стипендиями», ежегодно выделялось вспомоществование Николая II в размере 5 тысяч рублей. Конечно, это была капля в море, учитывая общее число малоимущих и то обстоятельство, что одна только годовая плата за обучение составляла 100 рублей. Тем не менее монаршая милость обставлялась с предельной торжественностью: известие о ней присылал министр народного просвещения, он же передавал императору верноподдан–нейшую благодарность университетского начальства и сообщал в Варшаву о благосклонной реакции Николая П. Этот ритуал не заслуживал бы специального внимания, если бы не любопытная, на наш взгляд, деталь, появившаяся в 1910 г. В переданном попечителем округа министерском уведомлении о том, что благодарственная телеграмма профессуры достигла престола, присутствовали слова о «даре его императорского величества…, служащем к поддержанию русского элемента в окраинном университете на рубеже Западной Европы». Подобная формулировка в профессорском послании, из которого исходил попечитель, отсутствовала 50. Не встречается что–либо близкое ей и в пространных протоколах Совета университета за 1908–1914 гг.

«Русский элемент» в том виде, в каком получал его университет, являлся, с точки зрения профессуры, суровой необходимостью. Некоторые преподаватели явно осуждали политическую подоплеку призыва поповичей. «Вы приехали сюда учиться — это верно, и приехали с мирными намерениями, — говорил Г. В.Вульф, в прошлом сам воспитанник Варшавского университета, в беседе со студентами, жаловавшимися на обиды со стороны местного населения. — Но отдавали ли вы себе ясный отчет, почему вы попали в Варшаву, в силу каких обстоятельств вам, семинаристам, открыл так широко свои двери Варшавский университет?»51. Оценка русских семинаристов на университетской скамье в Варшаве зависела от той оптики, которой придерживались оценивающие.