Чтение онлайн

— Ты сам свинья, — со злостью произнес лейтенант. — За такие слова сейчас получишь в рыло.

— Не обращайте внимания, — попытался успокоить Шпакова второй немец. — Это не относится к делу.

— Ладно! Рассказывайте! — Шпаков вновь сел.

Солдат снял пилотку, обнажив лысину. Седые волосы на висках и затылке имели какой-то желтоватый оттенок, словно были прокопчены дымом.

— Меня зовут Курт Фишер. Простая фамилия, не правда ли? По-вашему это означает рыбак. Я знаю. Мне так сказали в России. Хотя я никогда не был рыбаком. Я — крестьянин.

Фишер на минуту замолчал, рассматривая пилотку и раздумывая, о чем говорить дальше.

— Продолжайте, — вежливо сказал Шпаков.

— Служу в отдельном строительном батальоне. Это видно и по документам. Переведен сюда из Литвы. Здесь, под Инстербургом, приводим в порядок старые укрепления, улучшаем дороги, проверяем прочность мостов, построили несколько новых дотов. Делается все это как-то сумбурно, и общий план укрепленного района мне непонятен. Зато на реке Дайме, где мы тоже работали, ясно все. Река течет с юга на север и впадает в залив Куришес Гаф. Так что лежит как раз по фронту. Этот водный рубеж укреплен на огромном протяжении. Он прикрывает дальние подступы к Кенигсбергу. Оборонительные сооружения там глубоко эшелонированы, имеют скрытые ходы сообщений. Во многих местах установлены противотанковые надолбы. Таких укреплений немцы не имели никогда. Так что эта линия обороны фактически неприступна.

Последняя фраза не вызвала никакой реакции ни у Шпакова, ни у других разведчиков. О «неприступности» немецких линий обороны, как и о непобедимости гитлеровской армии, немало наслышался уже весь мир. Об этом уже нельзя было слушать без раздражения, набили оскомину самовосхваления фашистов. Но бьют же их наши солдаты, такие вот, как и мы. Фронт скоро докатится и сюда. Не спасут ни «зубы драконов», ни форты, ни доты, которые они здесь понастроили. Но мы не стали оспаривать Курта Фишера о «неприступности» укреплений. Не до этого было.

— Что вам известно об обороне Кенигсберга?

— Огромные форты-крепости окружают с суши город давно. Каждый такой форт имеет свое название, ибо он — настоящая крепость. В них мне бывать не приходилось. Полагаю, что ваше командование знает об этих крепостях. Такое не скроешь.

— Майн гот, майн гот! — вздохнул Готлиб. Он был недоволен откровенным рассказом Фишера.

Шпаков перестал писать и приподнял голову. Он взглянул на своих товарищей. Утомленные, с посеревшими лицами и пересохшими губами, они молча сидели вокруг. Юшкевич прислонился спиной к дереву, зажав автомат меж колен. Прижались друг к другу Аня и Зина — так было теплее. Зварика лежал на боку, вытянув больную ногу и подперев голову рукой. За ним виднелся Овчаров. Мельников и Целиков были где-то невдалеке, в секрете. Как похудели, осунулись люди за эти несколько дней! Как будто и не было отдыха под Смоленском. Кончились продукты. Следовало бы вечером попытаться добыть их на каком-либо хуторе. Но кто знает, что из этого получится. Ведь мы еще не посещали дома немцев.

Николай Андреевич невольно провел рукой сверху вниз по своему лицу, как бы смахивая с него паутину. «Неужели и у меня такой усталый вид, — очевидно, подумал он. — Люди теряют силы. А что делать с этими немцами?»

— Как называется эта линия укреплений?

— Это линия укреплений «Ильменхорст». Она тянется от литовской границы на севере до Мазурских озер на юге.

Шпаков сделал новые пометки на карте.

— Для вас будет представлять интерес еще одно мое сообщение, — прервал Фишер размышления Шпакова. — Я нарочно оставил его на конец. Дело в том, что недавно отдельные команды нашего батальона строили тайные бункера для специальных групп, вроде вашей, которые должны будут остаться в тылу русских войск в случае их прорыва в Восточную Пруссию. Эти группы должны будут заниматься, как я понимаю, разведывательно-диверсионной работой.

— Да, это действительно интересно, — согласился Шпаков. — Вы можете указать на карте места, где устроены эти тайники для диверсантов?

— Нет. Нас привозили к месту строительства в закрытых машинах, без окон. Только в крыше были люки для притока воздуха. Машины останавливались обычно на лесной дороге, невдалеке от места работы. Там мы выгружались и работали весь день. Вечером нас увозили. Полагаю, что такие бункера могли строиться к востоку от Кенигсберга: там крупные лесные массивы — государственные леса Германии.

— Как устроены тайники?

— В земле. Глубокие, в рост человека, ямы облицованы бревнами. Сверху все заделано дерном, посажены мелкие елочки. Вход замаскирован. Так что обнаружить такой бункер довольно трудно. В нем запасы продуктов, боеприпасов, одежда. Словом — база.

— Много таких землянок сооружено?

— Я участвовал в сооружении четырех. Но, полагаю, их строили и другие. Возможно — и военнопленные.

Овчаров, который издалека следил за нашим разговором с пленными солдатами, вдруг поднялся, подошел к горбоносому ефрейтору и сорвал у него с головы пилотку. На облысевшей макушке краснела огромная шишка.

— Николай, я знаю этого «арийца», — еле сдерживая ярость сказал он Шпакову.

— Какого «арийца»? — не понял тот. — Что за шутки?

— Это — Готлиб! Убийца! Я его узнал. — Овчаров стал на колени перед Шлаковым, снял со своей головы шапку, наклонился. — На, пощупай. — Овчаров сам взял Шпакова за руку и провел его пальцами по своему затылку. — Эти рубцы — следы от его кованых сапог.

Затем Овчаров дрожащими пальцами торопливо расстегнул на груди гимнастерку.

— Вот, смотри! — выставил он открытую грудь.

Над ложечкой виднелась зажившая рана — розоватое пятнышко величиной с копейку. Овчаров ткнул в точку пальцем.

— Пуля прошла насквозь. Это его работа — Готлиба! Было это под Могилевом, в лагере для военнопленных. Мы возвращались с работы по железнодорожной насыпи. Я очень ослабел от голода, от непосильного труда и не мог идти. Меня вели под руки. Готлиб возглавлял охрану. Он приказал колонне остановиться. Подошел ко мне и ударил кулаком в лицо. Я упал. Тогда он начал бить меня по голове своими коваными сапогами. Вот такими, какие у него сейчас на ногах. Я лежал навзничь, но отчетливо видел, как Готлиб спокойно снял винтовку и нацелился в меня. Что-то страшно тяжелое и горячее ударило в грудь, и я потерял сознание.

Позже я узнал, что Готлиб ногами столкнул меня в кювет, и колонна двинулась дальше.

Затаив дыхание, мы слушали страшный рассказ Овчарова, Понял все и ефрейтор Готлиб. Он старался быть равнодушным, но частая зевота, вдруг овладевшая им, выдавала внутреннее волнение.

— А что же дальше, Ваня? — не вытерпела Аня.

— Подобрали меня женщины из ближайших домов. Они решили похоронить меня, но когда отнесли на кладбище, оказалось, что я был еще жив. Они поместили меня в сарай, перевязали, лечили и, как видите, выходили.

— Все это правда, Готлиб? — спросил Шпаков ефрейтора. — Вы подтверждаете?

— Я ничего не знаю, ничего не знаю.

— Знаешь, собака, все знаешь! Ты стрелял не в одного меня. У тебя все руки в крови, — загорячился Овчаров. — Ты полагал, что с мертвыми уже не встретишься. А вот довелось…

— Может, ты ошибаешься, Иван Семенович? — уточнил Шпаков.

— Нет, все, кто знал Готлиба, знали его розовую шишку на макушке. С такой отметиной другого не найдешь. Когда он свирепел, шишка наливалась кровью, синела, как зоб у индюка. И он тогда снимал, может, вот эту же пилотку и растирал шишку пальцами. Да и фамилию его я хорошо помню. Такое не забывается!