Чтение онлайн

Тревожно зашумело ржаное поле, среди которого мы оказались. Ветер до земли пригибал колосья, упругие стебли звенели, как провода, шумели колосьями, все поле дышало и колебалось, словно разбушевавшееся море. Ударила молния, и дождь хлынул как из ведра. Чтобы не потеряться в кромешной тьме, мы шли цепочкой, держась друг за друга. Молния по временам добела освещала наш путь, и мы спешили напрямик, не боясь наскочить на что-либо. Засады в такую грозу на открытом месте мы не опасались — считали ее маловероятной. Шли быстро, ступая как попало и где попало, — дождь смоет следы.

Внезапно донесся какой-то подземный гул. Мы остановились, прислушиваясь. Гул нарастал, приближался, но мы не могли понять, что это такое. Вдруг мимо нас пронесся огромный табун лошадей. Он прогрохотал, как горный обвал, совсем рядом, обдав нас клочьями земли и грязью. Мы только успели облегченно вздохнуть от того, что опасность миновала, как вновь повторилось то же самое. Только теперь обезумевший от страха табун с храпом несся в обратную сторону. И снова так близко, что мы едва не были смяты этой лавиной. Сполохом осветило поле, оглушительно грянул гром, отдаляясь перекатами, и лошади тревожно заржали, шарахнулись в разные стороны, распустив по ветру гривы, подобные на пляшущие языки черного пламени.

— Скорее за мной! — крикнул Шпаков. И мы бросились за ним к небольшой группке деревьев, что увидели впереди. Нужно было спасаться от лошадей, которые носились по полю. Возможно, услышав людей, они и искали защиты от грозы возле них.

— Все-таки нам везет, — тихо, как бы сам себе, проговорил Целиков, когда мы укрылись за деревьями и опасность миновала. — Если бы кони прошлись по нашим костям, то перемололи бы их в муку.

Никто не ответил ему, но каждый понимал, что результат был бы именно таким.

Сразу же за деревьями начиналось новое поле, огражденное глубоким рвом и колючей проволокой. Ров был широкий, полный воды. Но нам, вымокшим до нитки, она была теперь не страшна. Вода доходила почти до пояса, но медлить было нельзя: в темноте снова нарастал топот — лошади метались из края в край по пастбищу. Мы спешно перебрались через канаву, перелезли забор и вошли в лес, который оказался слева от нашего курса. Мы не собирались заходить в него, но теперь решили остановиться там и немного передохнуть. Мы остановились под шатром разложистого великана, возможно дуба, в темноте нельзя рассмотреть и не до этого было. С нас текла вода.

Выжмем портянки, что ли? — не то спросил, не то предложил Иван Целиков.

— Не мешало бы, — отозвался Иван Овчаров.

Их предложение поддержал и Мельников: во всем, солидарны были три Ивана.

Мы начали разуваться, выжимать портянки. Овчаров снял даже штаны. В промокшей одежде каждого было по пуду воды.

— Там огонек светится, — сказал Юшкевич, показывая в сторону.

— Подойдите со Зварикой и узнайте, что там такое, — приказал Шпаков.

Мы обулись и подошли к опушке. Вскоре Юзик и Генка вернулись.

— На дворе грузовики стоят, часового нет, — докладывал Зварика. — Там воды по колени, но мы подошли к самому окну. За столом спит, положив голову на руки, какой-то фриц в солдатской форме. Видимо, часовой спрятался от дождя.

— Нужно его взять, — решил Шпаков.

— Но он может проснуться раньше, чем мы переступим порог, — резонно заметил Юзик. — Можно влипнуть.

— А что, если я пойду, — вызвалась Аня. — Если немец проснется, скажу, что на крыльце больная женщина, попрошу, чтобы помог ей. Ну, скажем, в больницу нам нужно, но попали под грозу, сбились с дороги. Если он пойдет на это, вы его прихватите, а если что — застрелю.

— Пойдем, там увидим, — ответил ей Шпаков.

Подошли к хутору, прислушались, присмотрелись к черным крытым грузовикам. Тихо. Только, как в барабан, бьет по брезенту мелкий дождь.

Троих Иванов Шпаков послал обследовать грузовые автомашины, а мы с ним, стараясь не плескать сапогами по воде, подкрались вдоль стены к окну. В той же позе спал за столом солдат. У стены, рядом с ним, стояла винтовка.

— Ты, Аня, иди, сделай, как говорила, а мы подстрахуем, — шепнул ей Николай.

Аня сняла пятнистую куртку, ступила на крыльцо, а Шпаков дернул меня за плечо, кивком головы поманил идти вместе с ним.

Дверь в сени оказалась незапертой. Втроем мы бесшумно подошли ко второй двери, нащупали ручку. Аня открыла. Немец приподнял голову, протянул руку к винтовке, ожидая, что скажет эта промокшая женщина в берете.

— Можно мне войти? — спросила она по-немецки.

Из сеней нам хорошо были видны через открытую дверь двухъярусные нары, а возле них ряд выставленных солдатских сапог с широкими голенищами. Значит, мы попали в казарму. Солдаты похрапывали под шум дождя. Из дома тянуло тяжелым спертым воздухом, кислым запахом кожаной амуниции, гуталином и дешевым одеколоном. «Вот фугануть бы пару гранат — ни один не уцелел бы», — невольно промелькнула мысль. Но диверсии не входили в наши планы. Мы — разведчики.

— Да, да, — ответил солдат и не спеша поднялся из-за стола, держась правой рукой за ствол винтовки. Он сделал шаг навстречу Ане и негромко, чтобы не тревожить сон остальных, спросил: «Что случилось?»

— На крыльце больная женщина, помогите…

Едва солдат перешагнул порог, как мы со Шпаковым наложили ему кляп, заломали руки и без лишнего шума вытащили во двор. Аня закрыла за нами обе двери. Ничто не указывало на то, что мы подняли тревогу.

Пленного отвели в поле, присели возле канавы и допросили. Оказалось, что мы попали в расположение связистов пехотного полка, который ожидает своей отправки на фронт. Ясно, нас интересовало, известно ли солдатам что-нибудь о русских парашютистах.

— О да, мы все предупреждены, — закивал головой пленный. — Мы должны из-за них более бдительно нести службу даже здесь, в тылу.

— Так что же ты нарушил указание — спал на посту? — спросил Мельников по-русски.

Но немец не понял его. Тогда Иван Иванович сложил ладони и, положив на них голову, закрыл глаза.

— Понимаешь, почему спал на посту, спрашиваю? Служить надоело, что ли? Вот доложим Гитлеру, всыплет он тебе по толстому заду, — и жестом показал, как это получится.

Хотя мы все устали, промокли, но такая угроза Мельникова немцу развеселила нас. Немец опустил голову, произнес упавшим голосом:

— Надоель война. Плёх жизнь зольдат.

— Смотри ты на него: так уж и надоело! Готов ивоевать бросить! Не трогай только фатерлянд и его самого. Небось, на русском сале такой зад наел, может, не один дом наш сжег, детей стрелял…

Ценных сведений мы от пленного не получили. Полезно было только узнать, что о нашем нахождении предупреждены здесь все — и гражданские жители, и воинские части.