Чтение онлайн

Я заглянул под корень выворотня. Глубокая яма с нависшими метровыми клочьями мха — настоящее логово. Там тоже может поместиться не один человек. Но и оно слишком было заманчивым, привлекало внимание, бросалось в глаза, вряд ли пройдут мимо…

Но, как завороженный, я уже не мог уйти отсюда. Вновь заглянул на противоположную сторону выворотня, в то место, откуда изо мха выходил толстый ствол. Мох здесь тоже длинными космами повис книзу, до самой земли. Под стволом можно спрятаться, принакрыться мхом. Но лечь нужно поперек ствола, чтобы оказаться лицом к преследователям. Я чувствовал, что немцы могут вот-вот появиться здесь: мимо уже пронеслось несколько поднятых с лежки косуль, без оглядки проскакал олень. Всякий раз, теряя дорогие секунды, я вскидывал к плечу автомат, пока не поймал себя на мысли, что если овчарок нет, а они бы уже подали голос, то мешкать нельзя, нужно побыстрее прятаться.

Мысль, работающая с удесятеренной быстротой, подсказала окончательное решение. Достав нож, я срезал под корень, чтобы не оставить следа, несколько маленьких, мохнатых елочек. Улегся поперек ствола, а елочки воткнул так, чтобы голова и ноги скрылись под ветками, обложился мхом и затаился, взвел автомат, приготовил гранаты.

Ждать долго не пришлось. Сначала послышалось металлическое звяканье касок, когда они цеплялись за ветки.

Увидев немецких солдат, я решил таиться до последней секунды: так поступают звери и птицы. Будучи охотником, я хорошо знал повадки обитателей леса. Только бы собрать нервы в кулак — при любой ситуации не шелохнуться, не выдать себя. Около десятка солдат остановились перед выворотнем. Один из них подошел вплотную. Я мог свободно ухватить его рукой за ногу. «Хотя бы не наступил на меня, не напоролся на автомат — тогда все пропало», — тревожила мысль. Сердце билось так сильно, что, казалось, его удары слышны на расстоянии.

— Раус, раус, выходи, — не слишком громко раздался голос надо мной. — Нужно прочесать огнем. — Он дал несколько коротких очередей по густым сплетениям лапок. Шум пуль отдавался по всему стволу — я чувствовал его своим телом.

Цепь двинулась дальше. Солдаты один за другим переступали через дерево у самой моей головы. Я отчетливо слышал их сопение, хруст мелких сучьев под коваными сапогами, шорох осыпающейся коры. Цепь прошла дальше.

Я продолжал лежать, боясь шелохнуться. Так и казалось, что кто-то, притаившись, стоит надо мной. Но вот снова послышались голоса.

За первой цепью без остановки прошла вторая. Я расслабил руку, сжимавшую автомат, и вздохнул, пожалуй, слишком шумно. Стало непривычно тихо — ни улюлюканья, ни стрельбы. Как будто в лесу вообще ничего не происходило. И все же только теперь я ощутил, как какой-то особенной внутренней дрожью охвачена каждая клетка организма, точно так, как это было в доме, когда в меня целился старик из ружья. Смерть и на этот раз прошла мимо, но опасность не миновала. Облегчение принесет только ночь. У партизана и разведчика два добрых друга — лес и ночь. Один из них уже помог мне, второй позволит встать на ноги. Я взглянул на часы — было одиннадцать часов и сорок две минуты. Казалось, нужно переждать целую вечность, пока наступит вечер.

Но вот в том направлении, куда двинулись цепи, послышались частые автоматные очереди. По временам они сливались в общий гул — так много людей стреляло одновременно. Значит, кто-то из разведчиков был обнаружен, кто-то дрался с врагом. Суматоха и крики, стрельба продолжались около часа.

После обеда обе немецкие цепи вновь прошли от шоссе к железной дороге, а перед закатом в третий раз прочесали лес. Выстрелов больше не раздавалось.

«Кто же там был? Один, двое, трое? Удалось ли пробиться?» — задавал я себе безответные вопросы. Пробираясь в сумерках к явочному пункту босиком, я нащупывал каждый шаг, убирал с пути каждую сухую ветку: в лесу могли остаться вражеские засады.

Подкравшись к месту сбора у плоского камня на берегу ручейка, я затаился и долго прислушивался. В темноте почти рядом кто-то зашевелился и тихонько кашлянул.

Я подал условный сигнал. Мне ответили. Это были Овчаров и Целиков. Зварйки не было.

— Ты где же спрятался? — спросил Овчаров.

Я рассказал коротко, не вдаваясь в подробности.

— А мы с Иваном на ель взобрались. Привязались покрепче, чтобы в случае ранения не упасть на землю, не попасть живыми в руки этим гадам. Так и просидели весь день. Двигались солдаты медленно, все останавливались, вынюхивали.

Я, конечно, был грязный как черт, пошел к ручью и кое-как умылся.

Зварику ждали молча. Никто первым не хотел высказать предположение, что больше он не придет никогда. Ждали и посыльного из-за канала от Шпакова. Обрадовались, когда услышали шаги. Пришли Шпаков, Мельников, Морозова, Бардышева, Юшкевич.

— Что у вас здесь слышно? — спросил Николай.

— Весь день шла облава между шоссе и железкой. Прорваться никуда не удалось. Разошлись кто куда. Я отлежался под выворотнем. Они, — показал я на Целикова и Овчарова, — отсиделись на елке. Пока нет Юзика.

— Что ж, подождем. Будем надеяться на лучшее, — старался вселить надежду Шпаков. — Если до полуночи не придет, то оставим записку, чтобы ждал кого-либо из нас здесь. Группе приказано вновь идти под Инстербург и Гольдап.

— Отдежурили здесь у железки ровнехонько три недели, — подсчитал Юшкевич.

— Ты что босиком? — спросила подсевшая ко мне Зина. — Натер ноги?

— Да нет, прижали фрицы так, что пришлось сапоги сбросить, — ответил я нехотя. Мое подавленное настроение передалось ей.

— Тяжело вам было сегодня, — посочувствовала Зина. — А у нас было тихо. Хочешь есть?

— Мы все больше суток ничего не ели.

Зина начала готовить бутерброды. Наблюдая за движением ее рук, я заметил, что Зина с трудом удерживала в руке нож.

В лесу начало светлеть. Взошла луна. Из белесой безоблачной выси потянуло холодом.

— К утру может быть заморозок, — согревая дыханием кисти своих рук, сказала Зина. — Зима для меня что смерть. Руки у меня-то обмороженные. Во время блокады под Минском было. Теперь очень боятся холода, пальцы коченеют, не гнутся. Не знаю, как работать буду.

Я взял кисти ее рук в свои ладони. Они были холодные как ледяшки, с шершавой кожей. Подержал их, пока согрелись.

— Ой, как хорошо, тепленько, — прошептала она, расчувствовавшись, но тут же высвободила руки и, будто прося извинения, добавила: — Так и разнюниться можно.

— Пойдем, ребята, — сказал Шпаков, когда мы окончили жевать. — Порядок движения тот же, что и раньше. Замыкающим вместо Зварики станешь ты, Иван Семенович.

— Ладно, — ответил Овчаров.

Осторожно ступая босиком, я занял свое место.

— Ты почему босой? — спросил Целиков.

— Потому что обуться не во что.

— Что? Сапоги бросил? — не поверил он.

— Пришлось, так и бросил.

— Такие сапоги бросил! — в серцах возмутился Иван Андреевич. Он нагнулся и похлопал рукой по голенищам своих сапог. — Ты, брат, дал маху. Таких больше не сыщешь. Смотри, юхть-то какая! Любота. Не иначе монгольская. Я слыхал, как у них скот нагуливают. Помогают нам теперь монголы и мясом, и шерстью, и вот — кожа от них. Сапоги отличные. До конца войны хватит, до самого Берлина дойду в них, если суждено, конечно.