Чтение онлайн

Генка пополз по траншее. Вскоре я услышал скрежет железа, глухой, тяжелый. Вернулся Генка и с заговорщицким видом сообщил:

— Дверь в дот открыта, он совершенно пустой. Пошли. Больше некуда, настал день.

Полдня просидели молча. Затем Генка что-то начал поерзывать. Поднял и положил на место вещевой мешок, как бы взвешивая его. Затем сказал без обиняков:

— «Повеселимся», что ли?

Я невольно улыбнулся. Генка повторил любимое выражение Мельникова. У нас еще кое-что оставалось из того, что нам дали три немки.

— Давай приготавливай, а я займу круговую оборону, — ответил я ему шуткой в свою очередь. — После всех мероприятий, как говорит Целиков, можно и «повеселиться».

Так и передневали в заброшенном доте. Перед наступлением сумерек я развернул карту: хотелось узнать, помечен ли на ней тот мост, по которому мы перешли через реку Парве. Да, оказывается, он помечен, но такими еле заметными галочками, что среди множества условных знаков отыскать их не так-то просто. Даже зная, где должна быть пометка, я ее с трудом отыскал. Я сохранил эту карту и берегу ее как дорогую реликвию. Рассматривая ее, я всегда испытываю чувство досады от того, что Крылатых и Шпаков не обнаружили эти пометки — этот мост через Парве, — в то время, когда намечали переправу. Если бы они заметили, То, естественно, капитан повел бы группу именно к этому мосту, расположенному в лесной местности, в стороне от больших дорог и крупных населенных пунктов, а не через мост на большой дороге возле деревни Вильгельмехайде, Это был досадный, роковой просмотр. Он стоил жизни Павлу Крылатых, и группа на второй день лишилась своего командира.

Еще сутки мучительного пути, и мы очутились воз-де одной из своих явок — у почтового ящика № 2. Штабеля дров просматриваются гораздо дальше, потому что лес стал реже, заросли посохли, сбросили листья. Мы подкрались к штабелю как можно ближе, я подал условный сигнал — тихий тройной свист. Ответа не последовало…

Честно говоря, мы больше всего питали надежду на Встречу именно здесь, потому что подойти к почтовому ящику № 1 можно только переправившись через канал, а этот, № 2, на пути — обминуть его не могли и наши Иваны с радистками.

Мы затаились, прислушались, жадно ловя шорохи, но нам никто не ответил.

Сразу что-то как бы оборвалось в груди, под самым сердцем. Но еще не все потеряно. Люди не могут сидеть день и ночь и ждать нас. Они могли оставить записку и уйти. С трепетным чувством мы заглянули в тайник, но и он оказался пустым.

Все труднее становилось отыскивать места для дневки. Прусские джунгли с каждым днем все больше и больше оголялись, одубелая лиственница, потерявшая свой зеленый наряд, уже не могла быть надежным укрытием, шуршанье листьев под ногами затрудняло нам навострить слух во время переходов, в то же время выдавало нас самих.

Мы старались забираться куда-нибудь в молодой ельник, залезали под ветки и лежали молча. Каждый из нас или думал что-либо про себя, или дремал. Потому что укрывавший нас лес мог же и предать, позволяя незаметно очутиться кому-либо поблизости. Пожалуй, никогда, нигде и никому из нас не было так много времени для раздумий.

Не найдя никаких утешительных вестей в почтовом ящике № 2, мы вынуждены были искать место, где спрятаться на день, чтобы хоть немного передохнуть, сохранить силы для продолжения поисков своих товарищей-разведчиков. Мы долго не могли найти подходящего укрытия.

Наконец после полуночи расстелили одну шинель, улеглись вдвоем между штабелями, а второй шинелью накрылись. Не успели сомкнуть глаз, как чьи-то шаги заставили нас насторожиться. Отбросили шинель, взялись за автоматы. Шаги приближались. Шел не один. Сердце, казалось, выскочит из груди от радости — это же идут, наверное, свои! Хотелось подхватиться, броситься навстречу. Но шаги минули нас, удалились. Неразличимые в темноте люди шли своим путем. Вновь стало тихо. Вот и думай, кто бы это мог быть? Наши вряд ли прошли бы мимо, не подав условного сигнала.

— Не наши, — прошептал Генка.

— Так, не наши, — ответил я.

Как же все-таки отыскать группу? Если Шпаков не нашелся, они не смогут обеспечить работу, нет у них полноценного командира, выражаясь языком моряков: корабль остался без управления.

Прежде чем идти к почтовому ящику № 1, нужно побывать еще у «Трех кайзеровских дубов». Могло так случиться, что сюда прийти кто-то помешал, и они дали о себе знать там или сами ждут.

Мы с Генкой оставили записку в тайнике почтового ящика № 2 и отправились в путь к «Трем кайзеровским дубам».

Пошли прямо по просекам, хотя делать это было неразумно, безопаснее было идти лесом, но на это уже не было сил. К тому же за одну ночь мы бы не добрались к месту. Итак, мы отсчитывали просеку за просекой, перекресток за перекрестком. В лесу было тихо, никаких признаков присутствия солдат или фольксштурмистов. Это и радовало и огорчало. Радовало потому, что мы не встречали опасности, но отсутствие облав — верный признак того, что группа здесь не действует, на радиосвязь с «Центром» не выходит, — это огорчало.

И у «Трех кайзеровских дубов» оказалось все нетронутым. Радиостанция, запасные автоматы, патроны, батареи лежали в той же обвертке и на тех же местах. Значит, и здесь наши не были. Первым делом мы распотрошили аптечку. Растерли таблетки, смешали их с порошками, смочили микстурой, сделали примочку к моей больной ноге и забинтовали свежим бинтом. Я попытался шевелить пальцами — кажется, стало легче. Опухоль значительно спала.

Теперь все наши надежды были направлены на почтовый ящик № 1, туда, где из зарослей крапивы мы вели наблюдение за железной дорогой Кенигсберг — Тильзит. Все-таки это основная база. И Шпаков, если остался жив, будет именно там искать встречи, и остальные, видимо, будут стремиться в то место.

Но чтобы добраться к почтовому ящику № 1, нам нужно переправиться через канал Тимбер. Он, конечно, далеко не такой широкий, как Парве, но и по нему ходят грузовые баржи. И там уж моста не будет, — это мы знали наверняка. Переплывать его нам приходилось не раз и больше всех Генке, носившему Шпакову сводки от нас, когда мы следили за движением на железной дороге. Но то было летом: и скрытые подходы, и теплая вода. Мы всякий раз раздевались, связывали одежду и оружие в плащ-палатку и толкали ее по воде вверх узлом перед собой. Теперь же все сложнее. Словом, к переправе нужно было готовиться. Поэтому мы решили выйти к каналу за сутки, чтобы скрыто понаблюдать, подготовить подручные средства для переправы. Подумывали мы и над тем, как до переправы раздобыть продуктов, чтобы, перебравшись на ту сторону, сразу не заниматься этим — не выдавать себя. Но так ничего и не придумали. Решили действовать по ходу событий, надеясь на какой-нибудь благоприятный случай.

К утру подошли к тому месту, где Генка переправлялся через канал, когда носил сводки от почтового ящика № 1 к Шпакову, который с Мельниковым, Аней и Зиной находился у почтового ящика № 2. Подход к каналу здесь был удобный — камышовые заросли выше человеческого роста. Но опять-таки, спрятавшись от постороннего взгляда, и сам ведь не видишь, что делается кругом. Хорошо бы выйти к какому-нибудь хутору да понаблюдать за ним, чтобы с вечера, пока хозяева не возьмут двери на запоры, чем-нибудь поживиться. Потому что хлеб, который для нас испекли немки, как мы ни экономили, уже съели. А на одном сале — его еще немножко оставалось — далеко не уедешь. Когда мы очутились у стога — сено заготавливали на зиму для подкормки лосей и оленей, — переглянулись и без слов поняли друг друга. Забрались в сено, проделали норы к самому верху, защищенному четырехскатной крышей, и залегли головами в разные стороны, а ноги — к ногам, чтобы, в случае чего, толчком дать знать друг другу о приближающейся опасности. Стожок был довольно высокий, и с него местность просматривалась далеко. С одной стороны лес подходил узкой грядой метров на сорок — пятьдесят. Оттуда и тянулась звериная тропа, она проходила мимо стожка, к водопою.