Чтение онлайн

— Уголовный розыск! Бросай оружие!

— Оружие на пол!

— Стрелять буду!

— Это я, Панов! — не высовываясь, Вася громко крикнул: — Панов! Я здесь! Не стреляй!

В комнату шагнул Колодей. В отсвете огня его было хорошо видно. За ним — Рянгин и Берг.

Вася стоял в углу, подняв раскрытые ладони, показывая, что в руках ничего нет, а то как пальнут с перепугу.

— Живой, — сказал Колодей. — Где они?

— По той лестнице ушли.

— Веди, ты здесь знаешь.

Вася метнулся в гостиную, где был изрядный кавардак. Перевёрнутые табуретки и стулья валялись по всей комнате. На столе лежало пальто.

— Что там горит?

— Какой-то бачок метнули, — Вася пробежал через тёмную комнату и выскочил за очагом возгорания. Коридор полыхал в горящем керосине, Вася заслонился рукой, но волосы всё равно с треском скрючились.

Оперативники выпрыгнули на лестницу. Квартира пропала и спасать её никто не собирался.

Сверху, на вольном воздухе защёлкали выстрелы.

— По крышам уходят!

Колодей, оттолкнув Панова, ринулся наверх, и опера, не останавливаясь, следом. Вася закашлялся, сплюнул, достал из кармана маузер и побежал ловить бандитов.

Вяземская лавра состояла из ряда узких трёхэтажных домиков одного проекта, пристроенных друг к другу, и свободного прохода по чердакам в ней не имелось — перегораживали несущие стены. Убегать можно было только по крышам.

Там задувал пронзительный ветер. Под ногами пружинила старая жесть. Скользя по снегу и осторожно переступая, Вася оставил помыслы догнать Старолинского. На дальнем конце были видны фигурки жиганов, вспыхивали искорки. Оперативники не стреляли, брали живьём.

Иные уходили не по своей охоте. Вот, сковырнулась фигурка, тьму прорезал истошный азиатский вопль. Вася узнал Оздобекова. Истошно голося, Дурман полетел во двор, через миг смолк, обратно взлетел смачный хлопок шмякнувшегося плашмя тела.

«Сам, — подумал Вася. — Ни на ком крови своей не оставил. Как удачно-то». Ему было совершенно не жаль торговца наркотиками. И вообще никого из тех, кто собирался убить шестерых государственных служащих ради денег, чтобы спустить их на водку, проституток и марафет.

В доме заголосили. Вылетело стекло. Во двор ударило пламя.

«Второй этаж? — Вася остановился и глянул вниз. — Керосин протёк в бордель. Как там Соня Мармеладова?»

Вася больше не геройствовал, он стыл на обледенелом железе и зимнем ветру.

Ему было жаль пропащую девку.

31. Рабочий и колхозница

Зелёный прибежал сам не свой. Лабуткин его таким видел в школе, когда их гоняли старшие хулиганы. Он принёс дурные вести к вечеру первого дня декабря, Лабуткин уже отоспался со смены, пообедал и копошился по хозяйству.

— Ты какой-то зашуганный, — свойски заметила Маша, протягивая руку. — Что случилось?

— Не было печали — черти накачали, — бросил Зелёный, бледно улыбнувшись для сохранения приличий. — Как я зол, как я зол!

— Что за муха тебя укусила?

— Алевтина, дрянь…

— Сердечные страдания? — ехидно спросила Маша.

— Да чтоб ты знала… — заметно было, что он еле сдерживается, дабы не вывалить прямо в доме весь короб распиравших его треволнений.

— Чтобы я знала о чём?

— Такое дело надо перекурить, — степенным тоном унял его Лабуткин и осадил компанейскую жену. — Мы поговорим?

Маша насупилась, но кивнула, понимая, что дело у мужиков требует женского отсутствия.

Накинул отцовский кожух, сунул ноги в старые валенки, плюхнул на голову облезлый треух. Вышли на крыльцо. Шёл снег. Подкрашенный спирт на старорежимном термометре Реомюра, приколоченном возле двери, опустился на четыре деления ниже нулевой отметки.

— Лёха, гад, вконец оборзел, — торопливо заговорил Зелёный, как только Лабуткин затворил дверь в сени. — У них от нашего шмотья трататули попутались. Алевтина мне такого наговорила. Грозится нас всех лягавым сдать…

— Хорош моросить, — помрачнев, осадил его Лабуткин. — Похряли в штаб.

В сарае на дворе у Зелёного было не теплее, но уютнее. Место, привычное с детства, берегло подельников от чужих глаз и родных ушей — Маша и мама тайком не подслушают. Обсуждать дела и заботы лучше всего было здесь.

Друзья уселись на скамейках и закурили. Лабуткин молча дымил. Держал паузу, чтобы успокоиться и выслушать все, даже самые плохие вести сосредоточенно.

— Что за Лёха? — спросил он, когда папироса сгорела наполовину, — Перов. Помнишь мужичка с телегой, который спирт развозил?

— Колхозника-то? — прищурившись, глянул на Зелёного. — Которому ты кротовские манатки на хранение закинул? Что за Алевтина?

— Лёхина жена.

Лабуткин поёжился.

— Что они говорят?

— Они нас послали подальше, — объявил Зелёный. — Я только что от них. Собирался завтра к барыге съездить, а Алевтина мне с порога и выдаёт, дескать, хрен тебе на всё рыло, могу быть свободен. Я ей — ах, ты, здрасти, а она кукиш мне под нос.

— Кто она такая?

— Жена его, Перова.

— Это я понял. Не понял, откуда столько борзости. Что за человек?

— Ты Алевтину не знаешь. Она Лёху вот где держит, — Зелёный поднёс к груди крепко сжатый кулак.

— А он что?

— Он с ней соглашается, — обиженным тоном пояснил Зелёный. — Ладно бы молчал. Я бы потом зашёл и без неё всё утряс. Так нет. Лёха тоже на дыбы. Меня взашей, короче, вытолкали. Прямо вот натурально, по-деревенски.

— С чего это они? Смелой воды напились?

— Да не, трезвые были. Просто решили нас на все четыре стороны послать. Они реально — красная беднота, наглые как… — Зелёный захлебнулся ядом и подавился, а потом продолжил: — Раньше Перовы, в натуре, были голытьбой самой настоящей — босиком ходили. Мне Лёха сам рассказывал. А потом советская власть поднялась, и они тоже поднялись. Особенно, когда стал краденое возить. Он даже ссуды под проценты начал выдавать, но ему быстро на вид поставили. Так что формально Перовы — красная беднота, а по сути — самая что ни на есть быдлота.

— Какая же беднота, если у него лошадь с телегой? Я себе бедноту безлошадною представлял, — сказал Лабуткин.

— Лошадь не его, а колхозная, и телега тоже. Своего у Перовых, чтобы фининспектору показать, шиш да кумыш, я их давно знаю.

— Тихарятся, молодцы, — одобрил Лабуткин.

— Только сейчас жирка накопили, а по натуре своей нищеброды. И тут этой голытьбе мы привозим чемоданы козырной одёжки. Вот они и решили, что ухватили бога за бороду. Деньги-то водятся, а привыкли по жизни, что кроме лаптей ничего не носили. Этого теперь не выбьешь. Лёху ты видел, такой дядя-сарай, а на самом деле ушлый. Только всё молчком, себе на уме. Алевтина, ещё чище, за копейку удавится, а до барахла так и вовсе сама не своя. Знаю их как облупленных. Голытьба, но хуже кулаков. Хорошо, что я меха в первый же день барыге отнёс.