Чтение онлайн

Зелёный садил папиросу за папиросой, прикуривая от хабарика, и всё никак не мог накуриться.

— Дети? — спросил Лабуткин. — У них есть дети? — как будто наличие у Перовых детей могло удержать его.

— Нет. Алевтина их на дух не переносит.

Лабуткин взял у него «казбечину», размял в пальцах, достал подаренную Никифор Иванычем зажигалку, чиркнул, запалил табак, закрыл колпачок, убрал зажигалку в карман, раскурил как следует папиросину, выдул дым и только потом сказал:

— Что ж, пойдём вместе, потолкуем. Базар им нужен — будет базар по существу. Главное, чтобы соседи не видели.

— Не сейчас, я знаю, когда лучше, — торопливо зашептал Зелёный. — Ты ведь завтра свободен?

По графику у легкотрудника впереди были ещё целые сутки для восстановления сил.

* * *

В то время в Ленинграде было сорок три рынка, базаров и мелких толкучих рядов. Формально их работа регламентировалась указом Совета народных комиссаров от 20 мая 1932 года «О порядке производства торговли колхозов, колхозников и трудящихся единоличных крестьян». На крупных площадках за продовольственными товарами, лежащими на прилавках, осуществляли санитарный контроль. Что же качается стоячей торговли с рук, там каждый мог придти и продать, что ему вздумается: ношеное, краденое, а из-под полы — и оружие. Главное, не попадаться.

Толкучка на Горушечной улице, сразу за трамвайными путями от Большеохтинского проспекта до Пороховской, предоставляла крестьянам возможность поделиться с горожанами плодами своего труда по рыночным расценкам, а горожанам — порадовать крестьян результатами лихой удачи по цене, являющейся результатом добровольного согласия сторон.

Зелёный с Лабуткиным протискивались между плеч и задниц сограждан, придерживаясь за карманы, не всегда свои. Они старались не отдаляться, чтобы можно было просигналить друг другу, если возникнет такая необходимость, и, наконец, увидели, кого хотели.

Перовы встали торговать с рук шикарным платьем и туфлями. Вещи попроще, главным образом, мужские, вероятно, оставили себе или распродали соседям и в окрестных деревнях.

— Видал? — шепнул Зелёный. — Стоят, псины.

Лабуткин прежде всего узнал наряды мадам Кротовой, потом опознал мужика, только теперь он был без телеги, а лишь затем обратил внимание на женщину рядом с ним.

Это была невысокая крепенькая бабёнка с белёсыми бровями и лупоглазая. На первый взгляд Алевтина выглядела старше мужа, но так, наверное, и было принято у красной бедноты. Не вылезавший из рабочего предместья Лабуткин плохо в ней разбирался.

— Заметил, — сказал он.

— Вырядилась, овца.

— Оба ходят в краденом, — рассматривая супругов, Лабуткин припоминал одежду, которой набивал чемоданы в переулке Карла и Эмилии. — Палево же. Где ты откопал таких редкостных дятлов?

Зелёный только вздохнул. Не дождавшись ответа, Лабуткин спросил:

— Подойдём?

— Не на людях, — зашептал Зелёный. — Пускай стоят. Я знаю, на каком паровозе они поедут. Расписание на той ветке бедняцкое.

* * *

Дачный поезд остановился у деревянного вокзальчика, и на маленький дощатый перрон сошли несколько пассажиров. Отсюда им предстояло разойтись к ближайшим деревням — к родным избам, хлеву и скотине. В сумраке зимнего вечера они скоро исчезли из виду.

С Пороховых через Охтинское опытное лесничество пролегала наезженная дорога в Колтуши. Налево от неё, неподалёку от станции, уходил просёлок в деревню Большое Калькино, где жили супруги Перовы.

Подельники ждали на опушке леса за поворотом, чтобы не было видно с Колтушского шоссе. Грелись куревом. И хотя ноги были обёрнуты тёплыми портянками, Лабуткин начал приплясывать на месте и постукивать сапогом о сапог.

Поезда ходили редко. Ждать пришлось долго. В другом разе плюнул бы и ушёл, но сегодня в деле участвовал Зелёный, и выглядел он как потерпевшая сторона. И друга не бросишь, и наказать обнаглевшее транспортное средство, возомнившее о себе как о полноправном собственнике, требовалось по всем понятиям.

— Замёрз как цуцик, — пожаловался Лабуткин.

— Та же беда.

Зелёный, непомерно толстый в старой, не по размеру солдатской шинели, под которую было надето тёплое бельё, явно не бедствовал, но и соглашался. Он встрепенулся.

— Вот они.

Ещё не совсем стемнело. Были видны фигуры, мужская и женская, бредущие со станции. Когда они приблизились, стали узнаваемы лица. Перовы тоже увидели, кто их встречает.

Алексей встал как вкопанный. Алевтина по инерции сделала пару шагов и тоже остановилась.

Лабуткин с Зелёным неторопливо подошли.

— Добрый вечер, — с издевательской вежливостью приветствовал Зелёный. — Как поторговали нашим барахлишком? — чутьё на деньги у служащего планово-экономического отдела было отменное. — Позвольте поинтересоваться, велика ли выручка? — развязно обратился он к Алевтине.

Алексей Перов угрюмо молчал. Зато вступила его жена, которая была бойкая и, по всей видимости, гнусная баба.

— Ты, ворюга, мало получил? Добавки хочешь? — понесла она, ощущая вину и страх, и злобой пытаясь заглушить испуг. — Пришли вдвоём, решили, всё можно? Короеды вонючие. Я вас в милицию сдам. Прямо завтра пойду и сдам. Думали, я не знаю, что ворованное? А вот я не боюсь! Сядете все.

— И Лёша? — спросил Зелёный. — Благоверного под статью подведёшь?

— А чего ему будет? Ничего ему не будет, — в запальчивости Алевтина не соображала, что несёт. — За признание условный дадут или вовсе ничего не дадут. А если дадут, сядет, посидит, ну и что? Всё равно недолго.

— Хорош базлать, — попытался оборвать её Лабуткин и шагнул к Перовым, вытащив руки из карманов, чтобы с размаху зарядить ей по морде.

Алевтина перепугалась и заорала ещё громче:

— Лёшка, бей их! Бей давай! Что они тебе сделают? Они — рохля и однорукий. Лёшка, пробей им по сопатке, так чтобы юшкой умылись. Дай им, родненький! Они оба калечные.

Лабуткин рассвирепел и выхватил из кармана наган.

Перов замер.

Алевтина на миг замолчала, а потом спросила:

— Из-за тряпок убьёшь?

Говорила она едким тоном, стараясь уязвить, но не свирепо, как раньше.

Лабуткин ледяным тоном ответил:

— Теперь из принципа.

— Крыс, которые у своих воруют, надо истреблять, — сделав неприличный упор на последний слог, добавил Зелёный.

Алевтина всё поняла и окрысилась.

— А вот не убьёшь! А вот не убьёшь! Не убьёшь, обмудок дрипанный. Кишка тонка. Все вы, городские, малохольные. Лёшка, да не стой ты истуканом. У него в револьвере ничего нету, для отвода глаз оно, как всё у малахольных. Обмудок! Калека! Дрянь!