Париж между ног
Шрифт:
— Девочка моя… — Не надо маман, — говорю ей, — даже не начинай.
Она вздохнула тяжело. Не понравилось все это ей! Понимаешь, ее ведь не проведешь! Она почувствовала, поняла, а потом…
— Одна беда от русских! Всегда как они оказываются рядом, то всегда следом революции, убийства и потом, этот их Ленин, Сталин, и как его там, с божьей отметиной на голове, Горби! Ничего от них хорошего не жди, одна беда. Дочка, ты слышишь, что я тебе говорю? И потом, вруны они. Ведь как же мы их ждали, надеялись на поддержку России, помощи в войне против НАТО, а как ждали ее военную помощь в Белграде, по всей Сербии? И где же они? Все они вруны и воры. И потом, эти их русские бизнесмены? Что они вытворяют повсюду, да еще их девки? Тьфу, видеть такое противно!
Оставь ее, всеми святыми и Марией святой, в честь твоего имени, прошу тебя, оставь, брось все! Не ходи, не бросай меня, папа, Пьера! Уходи от нее, она дьявол в обличии девы!
Я уже набрала воздух, чтобы спросить, но она пальчиком прижала мои губы и…
— Тихо, тихо, я знаю, знаю, не говори, помолчи…
— Потом я просто не сообразила, когда переводила, как ты все стремительно изменила у кутюрье! Сначала даже подумала что ты с ней, с этой Халидой, которую я готова была в ту минуту даже убить? А потом чуть не лишилась голоса, когда ты ее сначала в коленку ее грязную, а потом на нее и… Ты знаешь? Если бы рядом лежал нож, нет ножницы, то я бы ей в спину, со всего размаха…
Она подняла лицо и такими горящими глазами на меня смотрит, прямо в глаза, и я вижу, какое в них страдание и смятение. Она так, не отрывая глаз мне тихо…
— Маман права… Ты дьявол, искуситель… Ой Мама!
И сначала зарылась лицом ко мне на груди, а потом, вместе с ее горячим дыханием я почувствовала, как она плачет…
Тело ее слегка подрагивает, и на груди горячо, а я, прижимая ее головку, глажу ей волосики на голове, которые, как у всех парижанок, так удивительно чисты и такие пахучие. Глажу и временами, когда она смолкает затихая, целую ее туда, в эту такую милую и ставшую такой близкой, но не родной мне, головку молодой и влюбленной в меня парижанки.
Потом тихим голосом я начинаю отваживать ее от себя, стараясь не обидеть, и рассказываю ей о себе стараясь выпятить свои недостатки, отвратительные поступки и характер.
И пока говорю, словно возвращаюсь в свое детство обездоленное, полуголодное, в котором я вечно заброшенная пьющей матерью, которая не удосуживалась днями хотя бы спросить меня о том, ела ли я, где была и что делала. Потом ей честно и откровенно все, как я стала подглядывать за ней и о той, ее женской безответственности передо мной, девочкой и своей дочерью. А ведь она даже не думала что я девочка и уже могла, и видела, как она с ними, и как они, передавая ее друг дружке, прямо можно сказать на моих глазах. Какой я могла вырасти? Прилежной, аккуратной или…
Рассказала ей, как впервые мне понравилось, и что почувствовала с девочкой в банде, куда попала по своей же глупости. А потом, какой я стала коварной, как интриговала, сражаясь за свое первенство в школе, унижая и обманывая других девочек.
Потом ей призналась в том, что мне доставляло удовольствие сталкивать между собой детей, и как я поступала некрасиво с ребятами. А потом ей призналась, что я впервые испытала с девчонкой, доброй и той, которая пожалела меня, а ее коварно отблагодарила по-взрослому тиская ей грудь, обманывая. А потом, как в нее же влюбилась, как сначала насмеялась над ее привязанностью ко мне. И конечно призналась, как мальчикам раздавала налево и направо свои французские поцелуи бездумно и насмехаясь над ними. Сказала, что если бы не книги, которые старалась читать каждую минуту, и не такой добрый и порядочный человек, мой отчим Кузьмич, что вырвал, вытащил мать и меня следом, то я бы точно пропала, к тому же уже осознавала свою силу, потому что красивая стала, и мне казалось, что лучшая. А потом, школу оставила и на фабрику.
О том рассказала, что сначала как на каторгу ходила на фабрику. А потом втянулась, стало получаться, и пошла потихонечку удаляясь от ступеней этой страшной лестницы вниз, по которой уже скатились не одна подружка — хулиганка, которых я знала, с которыми вместе росла.
Рассказала, как набросилась на книги, понимая, что мало знаю, как собой занялась, как старалась по работе, и люди мне поверили, стали звать уже не Бест как раньше, а снова Вера или чаще Верочкой называли, прибавляя при этом, что я стала для них — наша Вера.
А потом, как решила за счет красоты и косы своей стать недосягаемой и вырваться, наверх выскочить. Рассказала о Бленде и даже не пощадила себя, честно ей все о своих с ней отношениях. И о том, что все время мечтала пробиться, подняться, стать самостоятельной и делать то, о чем мечтала, что уже хорошо у меня получалось. А потом, как случай помог. И вот, даже сама не знала и не гадала, а в парня! Заметь, не в девочку или женщину, с кем уже во всю и дым столбом, а в мужчину поверила. И теперь с ним не меньшую радость испытываю сейчас в браке. К тому же он у меня хороший, но не настолько, чтобы его мне оставить в покое. И потом ей говорю.
— Я ему покажу себя! Обязательно займусь бизнесом, пробьюсь сама. Добьюсь с его стороны признания моих способностей и значимости собственной в жизни. Потому я решила создать свое агентство модельное, и я добьюсь этого, встану на ноги!
Потому, — говорю, — я и добьюсь своего от кутюрье. Пусть он уже со мной поработает, покажет, поможет мне, чего бы мне это ни стоило. Потому что я прошла огонь и воду, медные трубы, и знаю чего надо женщинам, а теперь и мужчинам! И пусть все те, кто мне попытаются помешать знают, что для них я не Руссо-мадам с косой, а коварный, изворотливый и непобедимый конкурент, который пришел на их территорию, где пока своего не добьется, то и их не оставит в покое.
— Понятно? — Глянула, а она девочка милая и несостоявшаяся любовница, с претензией на мое тело, спит.
Сопит носиком своим у меня на груди. Ну, что вы хотите — дети есть дети, и даже такие взрослые девочки девятнадцатилетние, что в Москве, что в Париже все они засыпают от сказочек и даже таких страшных, как рассказ о моей жизни.
— Ну, спи, спи. И пусть тебе никогда, даже во сне, не приснится то, что я испытала в своей жизни!
Тихонечко, чтобы не будить ее встала, прикрыла одеялом и вышла.
А ночью ой, мамочки-мама! То-ли тело ее, то-ли мое признание все во мне сдвинуло в сторону той бесшабашной девчонки, которая себя не жалея, играясь с перышком или руками, нащупывала в себе, ощущала себя окаянной, неугомонной женщиной. Уснула только под самое утро, самоудовлетворенная впервые за неделю и счастливая.
На другой день мы все время вдвоем.
Танцпол
Не успели зайти как звонок от Халиды. Мари переспрашивает, а потом мне:
— Мы идем с ней? — А куда и зачем не успеваю сообразить, а только головой киваю.
— А ты уверенна?
— Да! Так и передай, пусть говорит — куда и во сколько, а мы подъедем.
— В десять вечера, а вот место… Что? Как Ле Пулп? Опять?
Потом заливается краской и мне виновато.
— Она хочет нас пригласить в ночной клуб. Клуб…
— Ну что там за клуб такой, что вы все с ним носитесь как с писаной торбой?
Она осерчала от моего согласия и того факта, что все пошло именно так, как она не хотела и что мы идем именно в этот Ля Пульп, потому она раздраженно мне.