Париж между ног
Шрифт:
Но в следующую секунду она уже на мне улеглась, придавила телом, раздавила своим весом и рукой своей поднырнула под попку… Следом ее пальчик, коснулся, легко по мокрому следу проникает ко мне в …. Вы не поверите куда один пальчик влезает ко мне, а следом другой, но тот куда надо мне… Потом сразу же рука ее в растопыренных пальцах вся во мне, и я как бы сразу оказываюсь там между ее пальцами. Большой пальчик входит, как мальчик, а вот указательный пальчик как самый нахальный лезет, врывается в место запретное во мне. Я вдруг вскипаю от натиска и внезапного проникновения, от всего ее грубого вторжения со всех сторон … Секунду, две, три… Ее пальцы все время в движении проникновения… Я раздавлена всем; ее телом, и тем, что во мне, и вот еще мысль промелькнула, и где? Не давая опомниться, она погружает, словно вонзает в меня глубоко свои пальцы… Мне больно, мне неудобно, мне не, не…
— Нет! — Кричу — Нет! Отпусти! Не бьен! Нет не бьен! Пусти, слезь с меня!
И сталкиваю с себя…
Как я потом вылезала, хватала, натягивала трусы и скакала при этом на одной ножке со слезами на глазах — не помню. А Халида все пыталась ухватить меня за оголенные ноги и повалить рядом с собой, следом — того не помню уже. Только вспомнила, как я дала ходу оттуда и дверью хлопнула громко, скатываясь разъяренно на улицу. Хорошо, что Мари мне подсунула мои визитки, которой воспользовалась, второпях подзывая такси.
— Ну как? Как все прошло? — Спрашивает меня Мари, как только я молча мимо нее прохожу.
— Ничего.
— Как ничего? А что же она, почему больше трубку не брала, где была? Ведь я же звонила ей. — Я молча сижу перед ней на диване, и видно у меня такой вид, что Мари мне:
— Я так и знала, я ведь чувствовала! Она не достойна тебя, она плохая! Я ведь говорила тебе, предупреждала! Почему ты меня не слушала? Я же для тебя, я тебя….
Припала ко мне и заплакала.
Я сидела и гладила ей головку, такую аккуратную и умную, не то, что такую глупую, как у меня. Ее гладила, а перед глазами картины того позора, что мне Халида устроила с собой. Но то ведь оттого, что я так сама поступила.
А ведь, правда, как это я так нагло приперлась туда к ней? Ну и что?
Получила, вот так! Будешь теперь знать, как влезать к ним словно танк, и по такой дуре как я, все так и будут, но не стрелять, а сначала будут с тобой рядом садиться в туалете, а потом лезть руками, куда мне не надо!
Еще скажи, что счастливо и достойно отделалась ото всех. А то бы она тебя там оставила и тогда бы уже разнесла бы в тебе все, что ей было надо, вытащила бы, вывернула бы из тебя все вместе с твоими деньгами!
Ну, так ты поняла, наконец, что ей от тебя надо?
Наконец-то я все осознаю, что мне так и не пробиться через нее к кутюрье, и что ей только того и надо во мне, чтобы моими деньгами играться, да со мной, словно с девкой дворовой. Потому что и тут, как у нас дома, трахают девок дворовых по туалетам. Но я же не девка дворовая! Да что же это я, как я могла допустить с ней такое, как я поддалась на нее притязания? И почему она ко мне туда? Где же гордость моя? Где же, в конце-то концов, моя честь! Я ей покажу, как туда в меня лезть!
Череда нелепостей
Потом сразу же происходят несколько нелепых случаев, причем непрерывной чередой.
В полдень, после моего отдыха мне передают большой конверт без обратного адреса. От кого же это может быть?
Сначала я испытала шок, а потом злость, рассматривая те фотографии из конверта. Интересно, кто это так постарался?
На пяти фотографиях большого формата я с Халидой отснята в момент, когда мы с ней целуемся в вечернем клубе Ле Пульпе. Причем момент выбран такой, когда она рукой мою грудь мяла, а я ее обняла и застыла в долгом, глубоком поцелуе с открытым ртом. И так все снято, как в негативе, потому я догадалась, что все снимки сделаны с помощью фотоаппарата и камеры ночного виденья. Оказывается, они там все под прицелами папараций обнимаются, но из-за темноты в зале об этом никто даже не догадывается.
— Вот же суки! — В сердцах срывается.
А как же их свободное общество, защита чести? Вот же сволочи!
Потом письмо выпало на английском, слова составлены из букв, вырезанных из газет, я хоть и плохо, но поняла, что меня решили шантажировать через эти снимки. Ну что же мне делать с этим?
Не успеваю прийти в себя, как следом ко мне, буквально через полчаса, в номер врываются Мария с отцом и Пьером, причем они ее тянут за собой следом. Ну что еще, в чем дело? Первым начинает разгневанный отец и говорит мне:
— Мадам — Руссо, Вы с моей дочерью развлекаетесь! Что это такое? Как можно допустить такое? Я не для того свою дочь растил, чтобы какая-то… — А дальше запнулся.
— …чтобы какая-то авантюристка позволяла себе с ней любовью заниматься перед самым носом… — Опять запнулся… — Потом, у нее, между прочим, не только отец есть, но и жених, будущий муж, вот! — Толкает вперед Пьера. — Он тоже возмущен, как это можно? Что вы себе позволяете?
— Простите господа, Вы это о чем? — Сдерживая себя, говорю, хотя все во мне кипит.
— Как это о чем? Вы совратили мою дочь! — Кричит отец. — Вы втянули ее в свою сферу влияния, она с Вами живет тут, на Пьера никакого внимания, мальчик жалуется мне, что она его отвергает, Вас любить предпочитает! Я требую ответа, мадам!
— Господа, зря вы так. — Говорю и слышу, как отец переводит мои слова Пьеру, который недобро на меня исподлобья поглядывает.
Затем Пьер выскакивает, что-то кричит мне в лицо, брызгаясь слюной, размахивает рукой угрожающе перед самым лицом, а за другую руку его от меня оттягивает отец Мари.
Ну, что же все это и почему со мной?
Я отворачиваюсь, стою у окна к ним спиной и чувствую, как бушует и бьет незаслуженно в меня их несправедливый гнев. Потом молча, под крики Пьера, медленно беру фотографии со стола и, повернувшись в пол оборота, протягиваю им.
Пьер сбивается на полуслове. Я их реакции не вижу, отвернулась, смотрю на мокрую парижскую улицу, по которой, прикрываясь от летнего дождя разноцветными зонтиками, спешат такие милые и добрые ко мне до сих пор французы. Они смешно семенят ножками, перескакивают через лужи и ведут себя так, какими я их знала в Париже, городе всех влюбленных, милых, не подлых, не злых, не обиженных мною…
— Мадам! Простите мадам. Я не знал… не думал … что Вы и …. — Переводит слова Пьера отец Мари.
— Да, месье, как видите, я вовсе не с Мари занимаюсь любовью. — Говорю ему, а сама смотрю на Мари, которая словно окаменела, стоит, склонив головку над фотографией, и тупо смотрит на нее, причем я вижу, как в ее руке мелко трясется краешек фотографии.
— Я, месье, встречаюсь с Халидой и она уже месяц как со мной. А ваша Мари тут не причем. Вы это хотели услышать?
Смотрю сквозь него и Пьера, которые растерянно, молча, рассматривают, перебирают фотографии, смотрю на вспыхнувшее, залитое краской лицо Мари, которая отвернулась, на меня не смотрит.