Чтение онлайн

Как-то одновременно у него профессионально «срабатывает» решение «высушить слёзы умиления» над Дари, и не только сентиментальности. Даже «чёткие, но загромождающие мелочи…» безжалостно убрать из своего последнего так трудно давшегося ему романа. Возникает редакция «Путей Небесных», близкая к той, что известна современному читателю.

А ведь он ещё и заканчивает и формирует части «Лета Господня», и всё это прежде чем накануне 1948-го уехать с выступлениями и надеждой подлечиться почти на полтора года в Женеву.

И вот теперь, когда через болезни и великие душевные и физические усилия Шмелёвым завершаются одни и пишутся немногие последние вещи, когда от Ольги Александровны постепенно всё реже чего-то ждут и тем более на чём-то настаивают, когда наконец и её устраивает сложившаяся обстановка, и ей она представляется приемлемой для обоих — он ищет перемены обстановки. Это только кажется, что она, настаивая, получила подтверждение своей правоты. Это ей только кажется, что она и убедила, и победила. Да, он и живя в отеле Мирабо продолжает звать её, но верит ли в это? В её письмах в ответ на намерение И.С. уехать в Америку больше досады, больше разочарования, чем удовлетворения.

О.А не может не понимать, что И.С. подводит некоторые итоги: «А в наших отношениях — много было света. Не будем его мутить. Будем — великими «дружками». Так, Ольгуночка?.. Да, да, так».

Она отвечает через три дня, то есть едва прочтя письмо И.С.: «Твоя, подводящая итоги нашему чувству, «отповедь» — она мне очень больна».

И тут же тонкий упрёк о доверии к его Слову: «Ты такой словесной любовью одеваешь всё это твоё новое, что невольно думается, как мне говорили ещё в клинике: «Когда дают слишком лестную аттестацию уходящему служащему, знайте, это только позолота пилюли».

Но как бы она хотела назвать те отношения, на которых настояла сама? Духовное родство-дружба порядочной замужней женщины с большим русским писателем? Чем же не устраивают «великие дружки»? Странно.

После раздела имущества между родственниками — это одна из сквозных тем писем — наслаждаясь красотой Вурдена и особенно имением Батенштайн, четвёртым, кажется, последним из имений, в коих О.А. жила за время общения с И.С., она вдохновенно строит «хатку», летний рабочий кабинет прямо в саду, посылает чертёж Ивану Сергеевичу. О.А. обустраивает свой летний кабинет, здесь находит применение её талант в прикладном искусстве и интерьере. Так искусно, что сюда зачастили, как на экскурсию, знакомые и малознакомые.

Да ещё красота самого имения!

«Перед Вурденом Викенбург пасует, хоть тоже очень красив. Тут всё шире, больше, просторней»… И, разумеется, — «всё время мечтаю: ах, если б тут был Ваня! Как отдохнул бы ты на такой природе! Никого, ни души кругом. А птиц сколько! И рыб в пруду! Пруд роскошный! Прямо перед домом. Ивы, будто большие кокетки, так и изогнулись, чуть не в лёжку над водой смотрятся в зеркальную гладь и не наглядятся… А сами-то они сквозят нежнейшим весенним пухом! В газоне перед прудом группы моих уже мной с Серёжей посаженных тюльпанов. Клумба цветов моих же. Розы завьют стену дома. А грачи… ну совершенно как у нас в слободке, в России, около Судиславля — гомозятся в бесчисленных гнёздах и орут-орут. Люблю их! В воскресенье журавли тянулись с юга на север, — плавно, мерно, треугольничками за своим вожаком, — курлыкая…»

В ответном письме заядлый некогда рыбак Иван Сергеевич спрашивает, «какая же рыбка водится в пруду — караси, лини, карпы, лещики? Как люблю карасий клёв! И хороши в сметане. Бывало, зори встречал, трепетал… и сейчас слышу, как всё пахнет: воздух, вода, черёмуха… чёрный хлеб, смятый с толчёной поджаренной коноплёй… — и вот, чуть тронуло, и повел-ло-о-о-о… — и серебрится или золотится «лапоток»… и так отдачливо идёт, так покорно-кротко!.. Серебристый карась лучше идёт на «мотыля», красные червяки-мелочь, находят их в иле, промывая на решете. И на навозного червя. А золотая любит «на-хлеб»… С Чеховым ловили! — мальчишки — Тоник и Женька. У нас на Калужской. В пруду Мещанского училища».

У О.А. открываются неожиданные перспективы: абажуры, изготовленные для хатки, всех приводят в такой восторг, что некая фирма предлагает Ольге Александровне работать у них по интерьеру. Другая фирма, увидев серию её акварельных рисунков скромных цветочков «Золушки природы», приглашает изготовить с её помощью годовой календарь цветочной тематики. Но этими скудными подработками она «сыта по горло» с давних берлинских пор.

От неё всячески скрыто, но от женщины не скроешь, каким трудом даются Ивану Сергеевичу, продолжающему оплачивать парижскую квартиру на рю Буало, в период Женевы особенно, маленькие знаки его внимания к ней: орешки и сласти («Всё это уже продаётся и в Голландии, спасибо, не надо тратиться» — просит Ольга Александровна), пунцовые розы. И она посылает любимому Ване цветы, она хотела бы послать ему «золотое стило», но из Голландии нельзя вывозить золото. Это литературный труд эмигранта — ничто, то есть нечто, не имеющее охраны и твёрдого прейскуранта, всегда склонного к уменьшению ценности и вообще к неопределённости. Не то что золото.

Очень скоро Иван Александрович Ильин из письма А. В. Карташева узнает об огромной сумме, которую надобно собрать, чтобы заплатить за операцию и лечение Шмелёва. Ильин среагирует мгновенно — деньги будут собраны с помощью фондов, в основном от частных лиц, чуть позже придут от Ольги Александровны. Она не раз и прежде предлагала И.С. свою денежную помощь, однако что могло быть мучительнее от любимой женщины, чем деньги «голландца».

Ей тоже мучительны — судебные процессы, нерадивые работники, физически тяжёлая и всё более непосильная переработка и заготовка продуктов ею как хозяйкой дома, как это принято в здешних местах. А тут ещё работник случайно разбил себе голову. Портятся отношения с когда-то восторженно принятой служанкой Тилли.

Не может О.А. оставаться в стороне и от домашней живности — то появления жеребёнка ожидают с мужем и работником всю ночь, но зато потом, — сколько же в новом существе чудесного, загадочного; то Флоп с её выкрутасами. Всё это поэтично, но не даёт сосредоточиться на главном. Главное — писательство, живопись — отдых. Но и тут неожиданные помехи: увидела знакомая семьи Ольгину картинку в комнате мамы, дочкин подарок, заказывает для себя, только чтобы «покрупнее масштаб и что-нибудь из русского». Как отказать?

А тут ещё изматывающие ожидания писем Ивана Сергеевича.

Ольга Александровна не выдерживает: «Ты ничего не пишешь о «Заветном образе». Ничего не понимаю, нет ответа на мои письма. Вы хотите, чтобы я забыла Вас?»

Он хотел бы, например, её приезда к нему в Женеву — да, всё равно хотел бы и надеялся. Это так просто для неё — купить билет и переехать комфортно и ненадолго из Голландии в Швейцарию. И она тоже хочет. Но ей не кажется так просто. Ей кажется проще приехать Ивану Сергеевичу в Вурден, в их имение Батенштайн — работать в «хатке», ночевать в свободной комнате на втором этаже дома.

И у неё на этот счёт целый план.

О.А. находит почитательниц таланта Шмелёва среди крошечной местной русской общины. Всё продумано: снять помещение для чтения писателем своих произведений, обойдя налоги — на эти деньги лучше приобрести в Голландии то, что в Париже гораздо дороже. Она просит прислать ей мерки — заказать Ивану Сергеевичу новый костюм; не брать обратный билет — она купит сама, зато захватить все какие возможно книги — их раскупят с дарственными надписями автора, как и размноженные копии его фотографии. Она же напишет голландскому консулу в Париж о визе. Ивану Сергеевичу надо будет только отнести или переслать это её письмо прямо в парижское консульство. И ещё: Ивану Сергеевичу надо иметь в виду, что в этом письме его назовут «дядей», то есть родственником. Так и ответить, «если спросят».