Чтение онлайн

И в Батенштайне ему будет удобно, уверяет она. «Жизнь у нас в имении очень проста. Арнольд работает в рабочем комбинезоне, а мы с мамой тоже очень по-домашнему».

Невозможно поверить, что всё это пишет та же женщина, что назвала себя лет пять-шесть тому Ольгой Шмелёвой и с нетерпеньем ждала его приезда в Арнхем. Но ведь и та, которая с тем же подъёмом и с той же осмотрительностью устраивала дела и концерты Жуковича, когда «Ольгу Шмелёву» ещё и ещё умоляли приехать в Париж. Из искренней склонности помогать талантам и принимать благодарность. Даже подготовить домашних для возможного пребывания в своём красивом имении известного писателя.

Ну, не разговаривают ли наши герои через непроницаемую стену взаимного непонимания друг другом себя и характера своих отношений? Явление распространённое, между прочим.

Иван Сергеевич между тем терпеливо отвечает, что из его приезда ничего не может получиться — нет здоровья, но есть никогда на всём протяжении писательской жизни не прекращающиеся заботы об издании произведений, он ведь не Жукович, он привык всё сам. Как странно, что О.А., видевшая очень больного, хронически уставшего писателя, не понимает, что в семьдесят с лишком лет не просто желается — необходима помощь и даже опека. Но ему довольно и «слёз сострадания», которые О.А. едва сдерживала знакомясь с его жилищем на рю Буало, 91 послевоенным летом 1946 года.

Вновь и вновь ему приходится защищать О.А. перед непреклонным Иваном Александровичем. Всё то же: «Она правдива, и если порой себя же и опрокинет, то это объясняется пылом и нервозностью, — настроением. Определённо — она незаурядна. Но в ней, да, есть… от деми-вьерж (полуженщина) несомненная наклонность к флирту. Но это остатки полудетской «гордыньки» считать «скальпы»».

Теперь, когда Иван Сергеевич объяснил и ей, и себе, и даже Ивану Александровичу полудевственность как свойство определённого типа женщин, к коему принадлежит О.А., - вопросы, упрёки, моленья сходят на нет. Остаётся его скорбь, искреннее невыполнимое желание не огорчать Олюшу. И не возноситься в мечтах своих. Просто знать, что это его судьба, горькая и сладкая. Что такая судьба готовит в будущем?

Она по-прежнему в отчаянии: Иван Сергеевич пишет редко. Поздравляя в октябрьском письме 1948 года родного Ваню с днём рождения, О.А. не очень удачно и не без смущения объясняет свою настойчивость: «Не могу оставить себя без общения с тобой, хотя бы в такие дни-памятки и пишу… в некотором смущении — м.б., неприятно тебе это, но это твоё дело. Мне такие чувства непонятны, ибо слишком многое и очень высокое связывает наши души все эти годы. В плане вечном и большом все «соринки», которые ты выискиваешь у меня, — ничто».

О.А. как бы стоит перед судом истории, которая непременно возьмет её сторону.

У них, похоже, не очень совпадают представления о «вечном и большом плане». Для И.С. — Плане, о чём он не раз писал в своих письмах. С этим Планом всё не просто. План дан Господом каждому человеку, и государству, и Земле, и всей Вселенной. Горе тому, кто не вглядывается и не следует ему, «иначе — страдания великие». Что И.С. разглядел в собственном Плане? «Всё задано — выполняй, Господь в вечном творчестве поможет». Сколько ни вчитывайся в поздние признания Шмелёва, в них только благодарность Богу. Значит ли это, что им самим правильно понят и осуществлён заданный ему План?.. Какая должна быть убеждённость, цельность натуры, чтобы вопреки всему — благодарить!

Иван Сергеевич теперь уж знает любимую Ольгушу очень хорошо и, конечно же, надеется предварить недовольство собой объяснением, посылаемым встречь письму Ольги Александровны: застрял в Женеве, лежит пластом, вымотанный выступлениями, мучительным для него калейдоскопом людей, поездок, разговоров. Он в самом деле «едва в силах писать», его мучают головокружения, как бы лёгкие онемения. Тошноты. Ни читать, ни писать нет никакой охоты. Конечно, ему делают уколы, рекомендованные врачом. Но как только будут силы, вернётся в Париж, другого «причала» у него ведь не предвидится — «помирать хочу у себя». «Конец приближается» — рефрен из покаянного канона Андрея Критского становится рефреном в письмах Шмелёва.

Его, истощённого работой и выступлениями, измученного простудами, давно и очень серьёзно больного, о чём тоже писал, надеясь на взаимную поддержку, ведь оба очень больные люди — его готовит к возвращению в Париж добрый ангел, жена известного инженера Волошина Мария Тарасовна. У неё самой страшное горе: умирает в санатории в горах неизлечимо больной туберкулёзом сын. Уделять довольно много времени Ивану Сергеевичу — в конце концов они с мужем возьмут на себя часть платы за его квартиру в Париже — эта благородная женщина находит возможным.

Странно, но ещё и в поздравлении с Рождеством и новым, 1949 годом Ольга Александровна пеняет ему: «Собираюсь к гомеопату, а от тебя нет сообщения, помогла ли мазь от нервного заболевания глаза?» Удивительное в своей странности свойство не замечать очевидного, исходить из однажды и навсегда составленного представления, как бы нечувствия того, которого представляешь любимым своим человеком.

Летом 1949 года во время краткой второй поездки в Женеву, блестящего пушкинского доклада и мастерского чтения наизусть множества стихов любимейшего поэта, Иван Сергеевич, по признанию очевидцев, пленяет «очаровательной старомодной любезностью» подросшую эмигрантскую смену.

Письма к Ольге Александровне совсем спокойны: какие породы деревьев окружают Женевское озеро, как приятен напиток из апельсинов, когда любуешься природой сидя на открытой террасе кафе. Конечно, каждое выступление — это всегда последующее недомогание. Шмелёв великолепный чтец, однако так выкладываться — совсем не щадить себя. Все сборы за выступления он распорядился передать больным русским детям в швейцарской лечебнице.

Но вот выбран благоприятный момент в его самочувствии: «всё аккуратно упаковано», билет куплен, в Париже ждёт полубольного дядю заботливая Юлия Александровна Кутырина, давно уже с немым недоумением и отчаянием наблюдающая за всем происходящим, сама связанная не совсем психически здоровым мужем. У Ивика уже две девчушки и сложности, присущие периоду активной жизни человека. Мария Тарасовна остаётся его единственным добрым ангелом. Она ненадолго отъедет к умирающему сыну и скоро вернётся в Париж, чтобы помогать Ивану Сергеевичу, как окажется, до конца.

Третья встреча О.А и И.С., как ни удивительно, случилась и случилась неожиданно! Либо она готовилась втайне, либо, скорее всего, Ольгу Александровну приводит в Париж в середине сентября 1949 года её женская интуиция. Об этом визите мы узнаем позже — О.А благодарна «дорогулечке-дружочку за две недели» совместного пребывания в Эсбли, северо-восточнее Парижа. Но узнаем гораздо меньше, чем о весне и лете 1946-го, побудивших наших адресатов три года назад к не сразу, но оттого ещё более бурной и обширной переписке. Её нынче не последовало. В письмах после Эсбли всё как-то глухо, мимолётно; возникает некая М. Ф. Карская, о которой беспокоится О.А. после возвращения в Батенштайн. В этом же письме и как бы в одном ряду вспоминается уже снившийся ей в Эсбли сон о «Серафиме Саровском в сиянии». Сон повторился ещё более ярко по возвращении домой. Может быть, И.С. читал ей в Эсбли свой прекрасный рассказ «Еловые лапы»? Цветные сны вообще неведомы очень многим людям…

Похоже, Ивану Сергеевичу и прежде не сильно нравились восторги вокруг него людей не близких. Из всего немноголюдного окружения писателя О.А. прониклась симпатией только к Меркуловым, наименее жалуемым Иваном Сергеевичем, но именно через них старается она побольше узнавать об И.С. А теперь ещё и некая М. Карская посещает его, когда он не прибран, болен, а она оживлённо болтает и много курит. Ей что-то надо? И.С. кротко сносит неудобства, он привык, так было и с приездами О.А. в Париж: вместо них двоих и чтоб никого больше — обязательно «проходной двор», кто угодно ещё, чтобы эти кто-то и потом наносили ненужные писателю светские визиты.