Чтение онлайн

Со двора донесся визгливый голос тетки Манон:

– Мадам Шантале, а, мадам Шантале! И что это к вам за важные господа приходят? Ну, с виду – точно аристократы!

Я уже в который раз тяжело вздохнула.

Брике поднял с тротуара мой тяжелый саквояж.

– Едем, ваше сиятельство? – спросил он весело.

– Ну, разумеется!

– Не мешало бы сначала позавтракать…

– Тебе бы только завтракать! – сказала я, надвинув треуголку ему на глаза. – Сейчас не время для еды. Вот выедем из Парижа, тогда…

Я рассчитывала выехать из города через заставу Сен-Клу, пешком добраться до Севра и уже там сесть в почтовую карету. Я так заранее задумала. Мне казалось, что на заставе на нас обратят меньше внимания, если мы не будем похожи на людей, уезжающих далеко. Просто горожане, направляющиеся в Севр или деревню.

Мне удалось поймать фиакр, в котором ехало уже два пассажира. Удовольствие это обошлось нам почти за бесценок. Фиакр помчался по парижским улицам.

Сегодня было тихо. Даже мальчишки не продавали газет, не кричали о новых любовных похождениях Марии Антуанетты. Все затихло, замолчало, будто приготовилось к прыжку. В этом молчании мне чудилось что-то жуткое. Затишье перед чем-то зверским, ужасным, чудовищным… Куплет фальшивой песни донесся до улицы, проник в фиакр, но даже эти слова не омрачили меня больше, чем странная тишина в Париже.

Брике с самым простодушным видом подхватил этот куплет. Я, не выдержав, отвесила ему подзатыльник.

– Уж хоть ты-то замолчи!

– А что такое? – обиженно воскликнул он.

– Разве тебе непонятно? – произнесла я сердитым шепотом.

Мой взгляд выхватывал из облика улиц отдельные тревожные мелочи: то тут, то там появляются группы вооруженных людей, бродят подозрительные люди в черном, своими речами подстрекают народ, несут на пике старые штаны с надписью: «Дрожите, аристократы, вот идут санкюлоты»… Нет, это затишье меня не обманет. Достаточно взглянуть, с каким удовольствием притаившиеся в домах мясники вывешивают из окон своих мясных лавок нанизанное на длинный нож сердце какого-то животного – видимо, теленка – и его же кровью пишут объяснение: «Сердце аристократа».

– Когда выедем за ворота Сен-Клу, дальше пойдем пешком, – проговорила я почти машинально. – У Севрского моста сядем в дилижанс. А фиакры за чертой города стоят дороже; нам нужно быть экономными.

Шлагбаум у заставы Сен-Клу был опущен. Фиакр остановился, кучер ожидал какого-либо приказа со стороны национальных гвардейцев. Их не было больше, чем обычно, зато значительно увеличилось присутствие странных людей в сюртуках, длинных брюках и трехцветных кокардах. Я подозревала, что это агенты центрального комитета мятежных секций, отказывающихся признавать Людовика XVI своим королем. За последние дни их число далеко перевалило за двадцать. Агенты не агитировали, а лишь стояли под стенами гвардейских будок, обмениваясь взглядами с солдатами. Между ними установилось какое-то зловещее, непонятное согласие.

– Откройте проезд! – гневно крикнул из фиакра один из пассажиров. – Что это все значит?

– Молчите, гражданин, – мрачно ответил ему кучер. – Разве вы не видите, что застава закрыта Коммуной?

Я похолодела. Мне было отлично известно, что Коммуна и, в частности, мэр Парижа Петион такого приказа не отдавали: прежде чем отправиться в дорогу, я десять раз это перепроверила. Значит, начался мятеж, значит, городские революционные секции наперекор Коммуне перекрыли дороги, а мэрия не может сопротивляться или – что более вероятно – закрывает глаза на происходящее и ждет, чья возьмет.

Мною овладело желание выйти из фиакра и броситься бежать. Я инстинктивно боялась гвардейцев, они причиняли мне только зло. Я бы, вероятно, и убежала, но гвардейский начальник уже подходил к нам. Тогда я решила взять себя в руки. С каких это пор я стала такой пугливой? В конце концов, я назовусь мадам Шантале, и пусть кто-нибудь попробует меня разоблачить!

– Поворачивайте назад! – развязно скомандовал начальник. – Застава закрыта. Сегодня и мышь не выскользнет из города.

– Но, сударь! – воскликнул нетерпеливый пассажир в фиакре. – Это совершенно невероятно! У меня в Алансоне умерла мать. Я должен прибыть туда.

– Все вы так говорите. Эй, кучер, поворачивай! Застава закрыта.

– Но по чьему приказу? Гвардеец гневно фыркнул себе в усы.

– Если бы я тут перед каждой свиньей объяснялся, то уже давно был бы в Шарантоне! [1] Отправляйся назад и не задавай лишних вопросов!

Он схватил лошадей под уздцы, стараясь повернуть их назад.

– Эй, ты, проклятый кучер, если ты сейчас же не унесешь отсюда ноги и не заберешь эту колымагу, я тебя арестую!

– А я буду жаловаться! – заявил нетерпеливый пассажир. – На вас, милостивый государь, и на ваше самоуправство. Мы живем в стране, где существует закон, а вы творите здесь беззаконие.

Гвардеец вытаращился на него с полнейшим изумлением, смешанным с яростью. Глаза его наливались кровью, лицо багровело. Я со страхом подумала, как неосторожно во времена революции напоминать кому-то о законе.

– Закон? – прорычал гвардеец. – Ах, закон! Ребята, вы слышали этого аристократишку? Ах ты, роялист проклятый, подлый предатель! Милостивыми государями он нас называет… Ну, так я тебе задам милостивого государя. Эй, парни, забирайте его себе!

Теперь подошли и те люди в штатском. Двое из них принялись вытаскивать пассажира из фиакра, четвертый грубо объявил:

– Вы арестованы, гражданин!

– Вы должны показать мне ордер! – воскликнул пассажир. Удар по лицу заставил его замолчать. Что-то тупо хрустнуло – возможно, жертве переломили нос. Разбились вдребезги о мостовую очки. Гвардейцы рылись в вещах арестованного, бесцеремонно, как вещи совершенно никчемные, выбросили в кусты медицинские инструменты – трубку, коробки с порошками.

– Знаем мы ваш закон! – повторял гвардеец. – Ничего, в Консьержери тебе объяснят, что такое настоящий закон по-санкюлотски. Такие, как ты, спят и видят толстого Луи на троне. А если не Луи, так это английское дерьмо, герцога Йоркского.

– Сержант, – сказала я, прерывая его речь и улыбаясь как можно очаровательнее, – сержант, нельзя ли задать вам несколько вопросов?

Я уже успела выйти из фиакра и вспомнить, что я красива. Может, на это животное подействует последнее обстоятельство? Тем более, что, взглянув в зеркальце, я увидела, что у меня чудесный цвет лица, белоснежные зубы, легкий румянец на щеках, отливающие золотом волосы…

Сержант приблизился ко мне с самым хмурым видом.

– Что еще такое?

– Сержант, но неужели нет никакой причины, позволяющей покинуть Париж? Скажите мне! С виду вы такой добрый.