Чтение онлайн

— Бросай торпеду! — крикнул Афанасьев.

— Еще немного, еще немного, — отвечает Стрелецкий, — чтобы наверняка. Ведь у меня это первая встреча с такой посудиной.

— Бросай, иначе за мачты зацепимся! — настаивал Афанасьев.

Стрелецкий нажал на кнопку электросбрасывателя: торпеда пошла. Теперь штурвал на себя. Мачты ушли назад под самыми плоскостями. Петр услышал радостный голос Трусова:

— Взрыв в корме!

В январе 1944 года летчики Первого гвардейского участвовали в разгроме опорных пунктов врага под Ленинградом. В числе тех, кто показал образцы мастерства, точности бомбометания, проявил мужество и стойкость в разгроме фашистских войск, газета "Летчик Балтики" назвала Петра Стрелецкого и Николая Афанасьева. Друзья были неразлучны и на земле и в воздухе. Оба любили книги, оба увлекались спортом. 31 декабря 1943 года фронтовая газета в заметке "Хоккейная команда гвардейцев" сообщала: "В подразделении гвардии майора Борзова создана хоккейная команда, в которой играют летчики, штурманы и стрелки-радисты. В составе команды капитаны Афанасьев и Бажанов (оба стали Героями Советского Союза), стрелки-радисты Успенский, Кудрявцев и другие. Возглавляет команду техник самолета мастер спорта Кузьмин…"

Хоккей — единственная игра, в которой не участвовал Петр Стрелецкий. Зато в волейбол и баскетбол он неизменно играл вместе с Афанасьевым.

Победы на море лучше всего подтверждали правильность принятого Борзовым решения — усилить спортивную подготовку гвардейцев.

Общим был боевой счет Стрелецкого и Афанасьева, общим был их личный счет к врагу. У Петра Стрелецкого мать находилась в оккупации, отец — на фронте. У Николая Афанасьева отец погиб на фронте, мать в Ленинграде умерла от голода.

Они всегда были готовы к полету. Отвага и выдержка боевых друзей в полной мере проявилась, когда Борзов выпустил их в хмурое небо осенью сорок третьего в дальний крейсерский полет. Видимость не превышала одного километра. Мокрый снег с дождем предвещал обледенение. Торпедоносец поднялся и сразу растаял в дымке. Штурман обнаружил перехватчики противника. Они-то и убедили, что поиск верен. И точно: прямо по курсу транспорт и охранение. Но атаковать с ходу не удалось: отсекли "мессершмитты". И Стрелецкий на время скрылся в низко висящих тучах. Несколько раз торпедоносец выскакивал из облачности, гвардейцы убеждались, что транспорт "не растворился", и снова в облака. И вот он, момент, когда решение принято. Самолет летит навстречу заградительному огню. Гвардейцам важно успеть выйти на боевой курс и сбросить торпеду раньше, чем атакуют гитлеровские истребители. Торпеда ударила в центр транспорта.

Вечером Стрелецкий и Афанасьев писали письмо. Через океан пошло сообщение Рэду Скелтону о том, что его девиз "Мы сделаем!" — они осуществляют на практике. "Мы сделаем все, чтобы как можно скорее уничтожить нашего общего врага — нацистов", — так писали гвардейцы.

Третью совместную победу Стрелецкий, Афанасьев и Трусов одержали в районе Хельсинки. Обнаружили большой транспорт в охранении четырех морских охотников. Командир транспорта искусно маневрировал, чтобы встретить торпеду носом судна и тем самым уменьшить вероятность поражения. К тому же зенитный огонь сильный и меткий. Осколок пробил обшивку и, ударившись о бронеспинку, оказался на штурманском сидении за спиной Петра. В это время штурман передал, что сзади бой:

— Командир, будь поточнее, а мы не подпустим "мессеры". Бросай!

Почему-то трудно поддавалась сегодня кнопка электросбрасывателя. Уже на земле Стрелецкий сказал Афанасьеву:

— Знаешь, твой голос, когда напали "мессеры", показался таким спокойным…

Афанасьев рассмеялся. Нет, нельзя было оставаться спокойным. До облаков рукой подать, однако самолет не успел дойти до них, перед кабиной раздался взрыв, из левого мотора выбилось пламя, самолет исчез за дымовой завесой. Когда самолет вошел в облака, мотор совсем заглох. С большим креном "вывалились" из облачности. В бой шли фашистские перехватчики. Петр всеми четырьмя пушками и двумя пулеметами бьет по ведущему "мессершмитту". И, наверное, бьет удачно, потому что "мессер" уходит.

Внизу метались сторожевики, транспорт скрылся в волнах. Сколько времени прошло? Афанасьев, не поверив своим штурманским, спросил у Петра.

— Да вроде все точно, и по моим расчетам прошло пять минут, но как долго они длились! — вздохнул Афанасьев.

В крейсерском полете 27 февраля 1944 года на долю экипажа выпало особенно трудное испытание.

…Борзов слушал доклад насупившись, хмуро, будто начальник метеослужбы виноват в том, что почти до самого района поиска облачность, снегопад и обледенение. Впрочем, одно замечание синоптиков обнадеживало. В районе Хельсинки малооблачно; в квадрате поиска, если иметь в виду, что ветер восточный, вообще может быть чистое небо. Хорошо это или плохо? Плохо, так как здесь действуют перехватчики. Но Борзов вдруг встал, зашагал по КП.

— Стрелецкого и Афанасьева ко мне, — распорядился Борзов.

Через пять минут Стрелецкий и его штурман Афанасьев сидели с Борзовым и обсуждали предстоящий крейсерский полет.

Что же придумал Иван Иванович? Какой тактический ход использует он, чтобы экипаж Стрелецкого смог пробиться незаметно в намеченный квадрат? О полете вслепую командир молчал — это само собой разумеется, и экипаж не спасует. А в районе Хельсинки торпедоносец появится, когда наша авиация дальнего действия будет бомбить железнодорожный узел, портовые сооружения, склады, казармы и заводы.

— Постарайтесь незаметно проскочить мимо Хельсинки в море, — наставлял Борзов.

…В середине ночи торпедоносец ушел в непогоду. На подходе к Гогланду почувствовали обледенение. Тяжелеют крылья. Штурман и стрелок-радист Трусов доложили, что киль и стабилизатор тоже покрываются льдом. Но не возвращаться же! Ведь командир именно их выбрал, он надеется. Стрелецкий решительно прибавил обороты, торопясь к намеченной цели.

Над Хельсинки почти безоблачно. И… светло. Пожары полыхали до горизонта. Дальняя авиация выполняла задачу, о которой говорил Борзов. Истребителям противника не до одиночного самолета, идущего в море. Долгий поиск заканчивался: не удалось обнаружить ни одного транспорта, а на востоке появилась тонкая светлая полоса.

— Как с горючим? — спросил штурман.

— Минут на 15–20 плюс на обратный путь, — ответил Стрелецкий.

— Пройдем западнее, тогда решим как быть, — сказал Афанасьев.

Минут через десять заметили дымки на горизонте. Вот она, цель: транспорт в сопровождении трех сторожевых кораблей. Самолет шел на заданной скорости над самой водой. Корабли все ближе и ближе. Вначале радостное возбуждение — противник прозевал. Но это заблуждение, огненные трассы рванулись со всех кораблей. Петр доворачивает самолет, как просит штурман. Еще несколько секунд полета и…

Стрелецкий вскрикнул от боли. Самолет, помимо его воли, скользнул вправо к самой воде. "Я ранен", — подумал Стрелецкий.

Афанасьеву — ни слова. Рука летчика автоматически убрала газ левому мотору и дала полные обороны правому. "Штурвал влево и на себя, высота опять заданная, глаза в прицел, черту на форштевень транспорта", — так думал Петр Стрелецкий, и так он делал.

Но Афанасьев недоволен вялым маневром. Он не знал, что пуля угодила другу в ногу и раздробила кость, что нестерпимая боль заставляет стонать Петра. Слабость обволакивала, лилась на пол кровь.

"Я, кажется, теряю сознание", — подумал летчик.

— Командир, бросай торпеду! Пора! — кричит штурман.

Стрелецкий нажал на кнопку сбрасывателя торпеды и рванул штурвал на себя. Машина вздыбилась над самыми мачтами. Рыская по курсу, она вышла на максимальной скорости из зоны зенитного огня.

— Взрыв! Торпеда попала в центр транспорта! — прокричал штурман Афанасьев. — Поверни, надо сфотографировать! Еще один взрыв! Командир, быстрее развернись! Транспорт тонет! Не успею заснять!