Чтение онлайн

Некоторые по занятости просто-таки не замечали Мишку, ни разу не улыбнулись ему.

Он не обижался. Время теперь неприветливое, суровое – война. Но все же Мишке хотелось, чтоб и в это суровое время кто-нибудь его приласкал. И особенно был счастлив мальчик, если ласковое слово говорил ему командир. Самый храбрый и умный, как думал Мишка, и самый добрый из всех людей.

Это он поручил разведчикам, ходившим с заданием в Калинин, заодно навести справки о Мишкиной матери. Когда мальчик узнал, что его мама жива, он не мог выговорить ни слова, замахал руками и убежал из избы.

А немного погодя в кустах послышалась песенка. Ее напевал чистый, как ручеек, мальчишеский голос.

– Слыхали? – подшучивали партизаны. – Адъютант запел. А мы думали, он безголосый. И до чего тонко выводит! Ну прямо дрозд…

Не забывал командир и о том, что мальчик не учится. Он подарил Мишке задачник, который где-то раздобыли разведчики.

– Займись в свободное время. Что непонятно – спроси.

Мишка терпеть не мог задач про бассейны. Ну зачем переливать воду из одного в другой? Небось вода зацвела и протухла, как в старом пруду. И все же он решал эти постылые задачи. Он бы еще не то сделал, лишь бы командир его похвалил.

Впрочем, часто мальчик не успевал решить задачу о бассейнах: надо было срочно скакать верхом в другой партизанский отряд. И, вцепившись в лошадиную гриву, Мишка скакал, ликуя, что его послали, ему поручили, что он самого командира бригады адъютант.

Но уже при первой встрече Лара, дразнясь, сказала, что разведчик важнее.

Она и потом дразнилась, ей нравилось дразниться. И Мишка загрустил.

Вот, например, сегодня. Командир поехал в лес выбирать площадку под партизанский аэродром. Надолго поехал, только завтра вернется, а своего адъютанта не взял с собой.

Мальчик совсем расстроился. Не зная, куда себя деть, он слонялся по деревне, пока не увидел на улице Петю Кондруненко, который разговаривал с пожилым партизаном Егоровым. От нечего делать Мишка стал слушать их разговор.

– Завтра в неведринской церкви престольный праздник – Троицын день, – рассказывал Егоров, – все бабы придут с кошелками. А в кошелках, бывало, и пироги, и творог, и яички зелененькие, словно весенняя травка. Их бабы красят березовым листом.

– Вот и хорошо, что придут с кошелками. В кошелки удобно листовки совать! – усмехнулся Петя.

– После обедни, – не слушая Петю, продолжал вспоминать Егоров, – все на кладбище. Охлещут могилку березовой веткой. Попарят, значит, покойника, чтоб теплее ему спалось во сырой земле. А потом тут же, на могилке, закусывают, поминают померших родных…

– Ладно, старик. Другой раз расскажешь про закуску… Мишук, ты не помог бы девочкам листовки переписать?

– Каким девочкам? – нахмурился Мишка.

– Нашим: Ларисе и Фросе. Им еще велено передать записку отцу Николаю, неведринскому попу.

– Шутите!

– А разве у попа нет родины? – сердито сказал Егоров. – Теперь только в церкви и разрешают народу собираться, и этот поп – очень удобный для нас человек. Прошлое воскресенье он народу читал не проповедь, а газету, которую ему доставили наши ребята.

Мишка заметно повеселел. Что бы ни говорил Егоров про отца Николая, но Мишка ни за что не согласился бы нести записку попу. Ну и задание дали Лариске! Раньше эта девчонка его изводила – теперь он посмеется над ней.

В избе у разведчиков лежали на столе образец листовки и пачка старых газет. За неимением бумаги листовки писались на газетных листах.

Все трое переписчиков – Фрося, Лара и Мишка – прилежно трудились. Каждую букву хотелось вывести четко и красиво. Ведь это были не просто слова, а названия городов, освобожденных от фашистов наступающей Красной Армией.

Написав последнюю фразу: «Смерть немецким оккупантам!!!» – Мишка поставил три восклицательных знака, острых, как три штыка. Теперь можно было передохнуть и заодно подразнить Лару.

– Богомолка, а богомолка!

– Ты что сказал?

– Сказал: богомолка! Завтра куда пойдешь? Богу молиться, попу ручку целовать?

– Ох, глупый!.. – вздохнула добродушная Фрося.

Но в глазах Лары уже зажглись озорные огоньки.

– А ты бы и ногу поцеловал, лишь бы тебя послали. Так не пошлют. Сиди в штабе, сиди!

Она посмела сказать «сиди!» ему, который раньше ее стал партизаном, научился хорошо стрелять и участвовал в боях. Она этого ничего не знала, и он ей не скажет, потому что он гордый.

Вечером Егоров, устроившись на завалинке, чистил трофейный карабин командира. Мишка подсел к Егорову, тронул курок.

– Какой-то ты нынче смутный, – сказал Егоров. – Задачка, что ли, не удалась?

– Что все ко мне пристают с этими задачками? – рассвирепел Мишка. – Разве поспеешь и воевать и учиться? Дядя Егоров, дайте-ка я почищу, а потом попрактикуюсь.

– Так ведь у тебя свой есть.

– Командирский лучше.

– А командир не осерчает? Хотя, говорят, ты ему жизнь спас. Я-то недавно в этой бригаде, но слышал от людей, что глаз у тебя меткий.

– Это точно, – с важностью кивнул Мишка, – глаз у меня меткий. А насчет командира вы сами понимаете: где командир, там должен быть и адъютант.

– Ну и как же это все-таки было? Как ты его спас?

– А вот как. Подпустили мы к себе фашистов близко-близко. Они на велосипедах ехали. Человек сто. И начали их лупить. Которых мы положили, а которые побросали велосипеды – и в лес. Мы за ними. Командир впереди, я позади. Он не заметил, а я заметил: один фриц залез на дерево и целится оттуда в командира. Только он не успел, гадюка, я в него раньше попал. Так что стрелять я умею. Но если долго не практиковаться, можно меткость потерять.

– Ну что ж, – Егоров протянул Мишке карабин, – попрактикуйся. Только во что ты будешь стрелять? В дерево неинтересно, дерево на месте стоит.

– Понятно: надо в движущуюся мишень.

На рассвете девочки понесли листовки в Неведро, а к полудню в штаб вернулся командир. Он первым делом спросил про Мишку. Выяснилось, что никто никуда мальчика не посылал.

Однако Мишка исчез. Исчез и карабин.

Неведринская церковь высоко на горе. Ее окружают березы. Их белые стволы сливаются с белыми стенами, и листва как бы отдельно висит в воздухе. Кажется, что вокруг церкви, чуть пониже куполов, ходят зеленые облака.