Чтение онлайн

– Он жив?

– Жив, да, видать, плох. Страсть как руки и лицо попалило.

– Почему ж он не кричит, если живой?

– Потому как без памяти. Ложись, сынок. Я уж постараюсь, все разузнаю и тебе расскажу.

Мишка послушно лег. Это правда: не надо сердить Машу. Если Маша будет им довольна, может, она согласится перевести сюда летчика. Были бы они вместе, Мишка бы ухаживал за ним.

Какая, должно быть, невыносимая боль, если рослый, плечистый летчик потерял сознание! Значит, вытерпеть больше не мог!

Маша вошла неслышно и села на табуретку возле Мишкиной постели.

– Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Я уже почти здоровый… А он? Скажите, он будет жить?

– Самолет уже вызван. Сегодня ночью мы отправим за линию фронта и его и тебя.

– Меня? – Мишке почудилось, что изба покачнулась, словно рядом с ней взорвался снаряд. – Разве здесь нельзя меня вылечить?

– Там тебе больше помогут. Положение серьезное. Что, если придется руку отнять?

– Ну и пусть! – в отчаянии крикнул Мишка. – Режьте руку! Хоть пилой пилите! Я все равно не уеду. Я остаюсь здесь!

– Ты не понимаешь, что говоришь. Успокойся. Я принесу тебе валерьянки.

Привстав на постели, Мишка с тоской посмотрел вслед Маше. Она добрая, но раз ей так приказано, она не отступится. По затылку видно: ни за что не отступится.

Мишка уткнулся в подушку и зарыдал.

Нет, он не притворялся, когда кричал Маше: «Режьте руку, но я не поеду!» Он так думал всерьез. Пусть лучше у него отнимут руку, чем отнимут все, чем он дышал и жил: его гордость – он, мальчик, участник великого дела, его радость – стоять в одном строю с этими суровыми и добрыми людьми.

Значит, больше он не услышит от командира: «Молодец, Миша!» И на Грачике больше ему не скакать с боевым приказом… Да стоит ли вообще тогда жить?

– Миша! – позвал его тихий голос.

Мальчик поднял с подушки зареванное лицо. Посреди избы стояла Лара, держа в руках берестяной туесок с ягодами.

– Поешь! Я тебе принесла землянички. Это витамины…

Мишка отвернулся к стене. Кто ее звал? Витамины! Да на кой ему они? Нашла чем утешать!

– Ты на меня сердишься? Веришь, я не со зла дразнилась…

Веришь, не веришь!.. Может, она еще скажет: «Будем дружить». Теперь ему все равно – ночью он улетает. Чтобы не показать девчонке свою слабость, Мишка зарылся в подушку, но слезы текли и текли.

– Ты почему плачешь? Потому что она сказала, что тебя отправят? Я слышала ваш разговор. Ничего не поделаешь, надо тебе лететь, Миша. Там тебя положат в хороший госпиталь, и ты поправишься.

– Поправлюсь? Да там без всех вас… один… я помру…

И вдруг Мишка почувствовал, как маленькая девчоночья рука робко коснулась его вихров. Это еще что? Он хотел оттолкнуть эту руку, но она была такая ласковая, что снимала боль, такая легкая, что от нее ему стало легче. Ведь после мамы никто не гладил его по голове.

– Знаешь, Миша, когда я тебя первый раз увидела, то подумала: вот с этим мальчишкой мы будем дружить, а мы все цапались. Но я тогда про тебя ничего не знала, мне только сейчас сказали.

Мишка уже не плакал, он внимательно слушал.

– У тебя дедушку и бабушку убили, у меня – папу. Ты давно ничего не знаешь про свою маму, и я свою вот уже два года вижу только во сне. А сестра у тебя есть, Миша?

– Н-н-нет…

– Хочешь, я буду твоей сестрой? Ты только скажи, Миша, хочешь?

Она подняла упавший на пол карандаш – его подарил Мишке командир – и переломила пополам.

Мишка не разозлился, хотя так дорожил этим карандашом, что даже жалел им писать.

– Половинка твоя, половинка моя. Ты посмотришь на свою половинку и подумаешь: «Я не один». А я посмотрю на свою и подумаю: «Где сейчас мой братишка? Пусть поправляется поскорей».

– А потом?

– А потом, когда кончится война, ты приедешь к нам в Ленинград со своей мамой. Если нет твоей мамы, моя мама будет твоя мама. А если нет и моей мамы, мы вместе пойдем в один детский дом.

– Прекрасно, что вы уже договорились, – раздался позади ребят голос. Это вернулась Маша. – Значит, вы знаете, что сегодня в ночь вам вместе лететь?

– Вместе?!

Мишка щелкнул языком от восторга, но зато побледнела Лара.

– Почему вместе? Я не раненая, и война не кончилась. Кажется, задания я выполняю.

Вы даже один раз вместе со мной ходили. Или в бригаде мной недовольны?

– В бригаде тебя любят, тобой довольны. Но с этим самолетом хотят отправить и тебя и Фросю – всех, кому нет шестнадцати лет. Потому что воевать – не детское дело. А вы – дети.

– Думаете, дети меньше взрослых любят свою Родину?

Что-то нежное-нежное засветилось в глазах у Маши, но она сдержалась и спокойно ответила:

– Думаю, что берегут вас, заботятся о вас. Иди, девочка. Перед дальней дорогой больному надо отдохнуть.

А больной, не думая отдыхать, во все глаза смотрел на девочку. Он был счастлив, что они летят вместе, и в то же время ему было очень жалко Лару.

Кусая губы, она топталась у двери, как будто что-то хотела сказать. Но ничего не сказала, только украдкой – ведь это была их тайна – показала Мишке зажатый в руке карандаш.

И Мишка, заговорщически подмигнув, тоже показал ей свой карандаш.

Он колебался: может, сейчас спросить и записать адрес Лариной мамы? Нет, лучше он спросит потом. У них с Ларой еще будет время в самолете.

Мишка не знал, что видит Лару в последний раз.

Уже ночь завладела небом и землей, уже по лесу ходила темнота. Она, словно мох, прицеплялась к стволам деревьев, склеивала листву и траву. Ветерок шевелил Мишкины волосы, и мальчику казалось, что это притаившаяся в кустах темнота дует на него своими черными губами.

Мишка сидел под деревом на краю большой лесной поляны. На поляне были разложены лохматые вороха хвороста, похожие на огромные птичьи гнезда. Скоро они вспыхнут огнем, освещая место посадки самолету, который увезет Мишку с собой. Неужели все-таки увезет?

В темноте хрустнула ветка под ногой. Это из палатки, где лежал обгоревший летчик, вышла санитарка и окликнула Мишку:

– Дъютант, а дъютант!

– Ну чего вам? – помолчав, неохотно отозвался мальчик.

– Сидит под кустом, как еж. Шел бы лучше в палатку.