Чтение онлайн

Но она и не думает – и когда я осмеливаюсь поднять на неё глаза, то вижу, что боль медленно уходит из черт её лица. И в глубине её глаз, там, где таится зелень, просыпается что-то тёплое и прекрасное – словно улыбка или весна.

«Можно ли назвать Перекрёстки мистическим временем? В деревенских поверьях Вольной Тильвии, Даматы, Вейгорда, Хартрата и прочих стран время Перекрестков предстаёт как некая расселина между годами, час неожиданных решений и случайных встреч…»

Тэртан Эввек, «Религии, поверья, традиции»

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

Женщина стоит на прихваченной инеем траве. Трава – новая поросль, которая обманулась тёплой осенью. Тёмно-зелёная с инеистой проседью. И она пахнет водой и ранним утром, и подступающей зимой, и шлёт женщине едва заметные блики-знаки. Давай же, нашёптывает скованная инеем трава, давай, вдохни полной грудью, распрямись и поведи по мне ладонью, и простись с тяжкой памятью, потому что нынче мы отпускаем её по воде…

Но в руке у женщины – кнут, и она не слышит.

Женщина стоит на тёмной, предрассветной траве, чуть согнув колени и отведя руку с кнутом.

Перед двумя хищниками.

Алапард скользит и дразнится в сиянии инея, красуется медовой шкурой, и наслаждается тем, как под шерстью перекатываются мускулы, и вздергивает верхнюю губу в лукавой усмешке.

Рихард Нэйш тихо перетекает с места на место, движения вкрадчивы и осторожны, ладонь вытянута вперед, и на ладони – предостерегающий серебряный блик.

Они все трое слишком увлечены своей непонятной игрой – а потому не замечают меня, прислонившегося к стволу верного дуба-старика, неподалеку от густых зарослей ивняка. Дуб и заросли уже оголились перед зимой, но всё равно скрывают надежно, и я не так близко, чтобы слышать, но достаточно близко – чтобы видеть…

Кнутовище в пальцах Арделл тихо подрагивает – заставляя кожу скортокса струиться и рисовать фигуры в воздухе. Морвил, кружащий на полусогнутых лапах по поляне, тоже чертит в воздухе хвостом. На лице Рихарда Нэйша цветет неизменная безмятежная улыбочка.

Свист кнута и дарта сливаются в одно. Серебристое лезвие быстрее арбалетного болта срывается с ладони своего господина, но там, где была Гриз – теперь уже пустое место, только чёрная петля летит, грозясь захлестнуть устранителя за талию.

Нэйш уклоняется – и, проскальзывая под самым кончиком кнута, выбрасывает вперед ладонь с серебристой стрелкой – и теперь уже варгиня ныряет вниз. Уходит в траву, будто в воду, из лежачего положения делая попытку захлестнуть лодыжки противника парализующим хлыстом. Молниеносно перекатывается – и выныривает в другом месте, в искрах инея, уклоняясь от серебристого лезвия.

Волосы у неё собраны в плотный пучок, и мне жаль, что они несвободны.

А щёки горят, и губы приоткрыты, и эта безумная, безукоризненная грация движений, когда она в очередной раз пропускает палладарт мимо себя, и краткие передышки, когда они идут по кругу, по кругу, не теряя контакта взгляда, и музыка утра – первые робкие приветствия птиц в птичьих вольерах…

И я не знаю, зачем смотрю на это – может, затем, чтобы представить её в танце. Лёгкую и воздушную, взлетающую не над травой – над безупречным зеркальным паркетом, и не в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами – в платье цвета весны, которое так пошло бы ее глазам. И… не с ним.

На Нэйше костюм вроде тех, в которых он совершает пробежки по закрытой зоне питомника. Непритязательная рубаха и штаны, которые делают его ещё более хищным – потому что очевидно не идут к зачёсанным назад волосам, к холодной улыбочке коллекционера, к лезвию палладарта, на котором теперь пляшут рассветные отблески.

Он развлекается, и кажется, что движения его лениво-плавны, даже небрежны – в противоположность собранной и серьёзной Гриз. Но дарт устрашающе точен, и он не пропускает ни одной оплошности противницы, не даёт ей даже отдышаться. Свист лезвия, свист кнута, и откаты, и переходы, и по губам можно прочитать насмешливое: «Неплохо, аталия», и я знаю этот взгляд, от него утро вокруг меня вскипает алым.

Потому что он смеет смотреть на неё так. Как на собственность. На часть коллекции.

Может быть, я слежу отсюда, от зарослей, только чтобы увидеть, как его захлестнет наконец черная чешуйчатая петля из кожи скортокса.

С замиранием дыхания наблюдаю – как легко отпрыгивает в сторону Арделл, как кнутовище в её руках выписывает круги и восьмёрки, и гибкое тело кнута змеёй рассекает воздух, делается легче ленточки, вытягивается и взлетает – и как будто живёт…

Но в ответ – взвивается неумолимое серебристое легкое лезвие, в рассветных брызгах как в брызгах крови, и белая цепочка кромсает и режет предзимний день. Нэйш, рисуясь, ускользает от ударов кнута и сокращает дистанцию, и вот наконец Гриз оказывается прижатой к краю поляны, делает неудачный уклон, и лезвие мгновенно взвивается и стремится – ужалить…

Ноги делают короткий рывок – оттолкнуть, заслонить…

Поздно?

Не нужно.

Глаза полулежащей на земле Арделл наливаются зеленью – будто впитав в себя травы. И Нэйшу приходится в перекате уходить от Морвила.

Гризельда поднимается, отряхиваясь от росы – и смотрит на новый танец: алапард против человека. Морвил морщит нос и обворожительно, радостно улыбается – наверное, это не в первый раз. Улыбочка Нэйша становится напряженной и застывшей.

Атархэ в ладони сосредоточенно замирает.

А я слышу тихий вздох из кустов – и понимаю, что не один.

Уна спряталась куда лучше меня – её почти совсем не видно за ивняком. Она была там всё время – и я не заметил?! Единый в небесах… она могла подумать, что я пялюсь на главу «ковчежников», а между тем у меня, разумеется, есть причины здесь быть.

– Красиво, да?

Кажется, я раньше даже не слышал ее голоса: в лекарской она тут же пряталась под волосами, зыркала пугливо, кивала или мотала головой.

– Что?

– Я иногда хожу сюда смотреть, – голосок у нее – будто песня тенны, которая только-только подала голос. Трепетный и прерывистый. – Они тут… бывает, что тренируются. По утрам. Когда у неё есть время и если Рихард в питомнике. И я иногда тоже хожу. Просто это красиво, да?

Красиво – и жутко. Человек против алапарда. Грация прыжков, и скорости, и мягких лап – против стремительности и быстроты полета дарта. Захватывающе, и каждую секунду кажется – вот, сейчас всё… он коснётся лапой… Нет, дарт же был нацелен ему прямо в горло… вот, алапард упадет на Нэйша в прыжке… Нет, лезвие почти же горла коснулось!

Пока ты понимаешь, что это происходит не в первый раз, и человек и зверь только обозначают удары, не доводя их до конца. Намечают атаки – и проводят их не полностью. Игра? Тренировка? Небольшая схватка двух хищников?