Чтение онлайн

— Тем не менее, лагерь должен быть обустроен по всем правилам. Выкопайте ров и насыпьте вал в человеческий рост, — приказал Ганнон. — Когда закончите, половине фаланги разрешается идти в деревню. Пусть отдыхают до утра. Остальные остаются в лагере, караулы утроить. Если нас решат предать, врасплох нас не застанут.

Приказ будет встречен без восторга, подумал Мутт. Когда пойдет его объявлять, надо будет взять Богу для острастки.

— Как мне отобрать тех, кто останется, командир?

— Тяните жребий, так будет честнее всего. А чтобы подсластить пилюлю, скажи парням, что я прослежу: еды им пришлют вдоволь. Вино тоже будет — но не столько, сколько в себя вольют остальные.

— Есть, командир.

Уважение Мутта к Ганнону еще немного выросло. Было мудро не лишать обделенную половину солдат удовольствия, которое достанется их более удачливым товарищам. Ему и самому хотелось бы приложиться к кубку, но Ганнон наверняка захочет, чтобы Мутт присматривал за лагерем, пока сам командир будет пить. Таковы привилегии командования, думал он.

— Ты сможешь пойти вечером, когда я вернусь, — добавил Ганнон.

Мутт опешил.

— Командир?

— Деворикс, само собой, будет ждать меня к началу. Я посижу час-другой, а потом вежливо откланяюсь. Как только я вернусь, пойдешь ты.

Мутт расплылся в непривычной для него улыбке.

— Вы уверены, командир?

— Я слов на ветер не бросаю, Мутт.

— Благодарю, командир. — Он четко отдал честь. — Пойду тогда потороплю парней. Лагерь сам себя не построит.

Уходя, Мутт чувствовал на себе взгляд Ганнона. «Мальчишка умен, — размышлял он. — Видно, хорошо усвоил уроки своего отца Малха». «Боги, дайте ему вести нас до самого конца этой войны», — взмолился Мутт. Хорошие командиры встречались реже, чем ливийские копейщики, и их стоило беречь.

Он дождался, пока вал будет насыпан, и только тогда объявил людям распорядок на ночь. Сделай он это раньше, те, кому не повезло, копали бы землю до самого заката. Но теперь, когда укрепления были готовы, а шатры поставлены, в дневных трудах наступил перерыв. Обычно в это время солдаты были предоставлены сами себе. Кратко собрав их, Мутт изложил условия. К его облегчению, ворчали меньше, чем он ожидал.

Возможно, дело было в беспощадных насмешках, которыми он осыпал Итобаала — тому как раз выпал счастливый жребий. Прекрасно понимая, что оставшиеся будут, мягко говоря, недовольны, Мутт принялся без умолку рассуждать о невероятной удаче Итобаала. Мол, тот обязан напиться до беспамятства, но при этом не забыть притащить побольше вина своим многострадальным товарищам, которым приходится выслушивать его бесконечное нытье. Это вызвало взрывы хохота и одобрительные выкрики. Раскрасневшийся от ярости Итобаал мог лишь обещать, что не забудет друзей.

— А вы пойдете, командир? — спросил Богу, который тоже вытянул счастливую соломинку.

— Возможно, позже. Но я буду трезв как стеклышко, и вы тоже ведите себя прилично. Не хватало еще, чтобы кто-то затеял драку с галлом или, чего доброго, пристал к их женщинам — во всяком случае, без их на то согласия. Если я услышу или поймаю какого-нибудь дурня за непотребством — иметь дело он будет со мной! И проклянет тот день, когда на свет родился. Я ясно выразился? — Он обвел их суровым взглядом, пока воины не закивали. — В деревню пойдете, как только сядет солнце.

Назначив часовых на ночь, Мутт отпустил людей. Он бы никогда в этом не признался, но был за них рад. С тех пор как они спустились с Альп, жизнь стала полегче, но не настолько, насколько все надеялись. Такой праздник поднимет боевой дух и даст солдатам столь необходимую передышку от холода, бесконечных маршей, битв и — тут в животе у Мутта призывно заурчало — постоянного чувства голода.

***

Несколько часов спустя...

Увидев знакомый силуэт Ганнона на фоне зарева, поднимавшегося над деревенским валом, Мутт усмехнулся. Он уже проверил часовых и раненых, убедившись, что оставшиеся в лагере не натворили бед. Теперь, несмотря на решимость сохранять трезвость, он и сам был не прочь выпить. В центре деревни шум песен, музыки и грубого веселья становился всё громче, а вино и еда, которые принесли в лагерь полдюжины галльских мальчишек, закончились мгновенно. «Спокойно, — одернул себя Мутт. — Ганнон мог и передумать. Никуда я не пойду, пока он не даст добро».

Мутт подошел к нему поздороваться, прикидывая про себя, не набрался ли тот.

— Добрый вечер, командир.

— Мутт. Что у нас, никаких признаков врага?

— Час назад обошел с патрулем окрестности в полумиле от лагеря, командир. Кроме совы — ни единой живой души. Тишина полная.

Ганнон заметно расслабился.

— Как там в деревне, командир?

Ганнон рассмеялся.

— Там хренов бедлам! Никогда не видел, чтобы люди так налегали на вино, как эти дикари. Словно воду в бочки с опилками льют! Наши, само собой, стараются не отставать, но там столько вина, что целую армию утопить можно. А еды — горы. Соревнуются, кто кого перепьет, на руках борются. Танцы, музыка. Скажу тебе, Мутт, нам чертовски повезло встретить Деворикса. Если он прикажет своим людям перерезать нам глотки среди ночи — значит, я совсем не разбираюсь в людях.

— Рад это слышать, командир. — Мутт с удовлетворением отметил, что Ганнон трезв. Несмотря на все соблазны, он не забывал о своем долге.

— Теперь твоя очередь, — объявил Ганнон.

У Мутта на душе посветлело, но он лишь спросил:

— А это удобно, командир?

— Проваливай уже, Мутт, и отдохни как следует. Только присматривай, чтобы наши не передрались или еще чего. Нам лишние неприятности не нужны.

— Буду следить за ними в оба, командир.

— Завтра выступим на час позже обычного. Ничего не случится, если парни поспят подольше.

— Так точно, командир, — с радостью ответил Мутт. — Доброй ночи.

Махнув на прощание рукой, Ганнон скрылся в темноте.

Поправив под плащом рукоять кинжала для верности — он не любил оставаться безоружным, где бы ни находился, — Мутт направился к главным воротам. С обеих сторон в железных скобах горели факелы, освещая вход. Сначала он не заметил часового, но потом разглядел фигуру воина, растянувшегося в грязи прямо у вала. Рядом на боку валялся кувшин, а сам детина храпел так, что мертвых мог поднять. «Хорошо еще, что поблизости нет проклятых римлян», — криво усмехнулся он.

За стенами шум стоял куда сильнее. Мутт слышал гул мужских голосов, запевающих клич, и мерный бой барабана. Буууууууу. Кто-то дудел в рог. Слышались флейты и колокольчики, смех и громкие крики. Мутт шел по грязной тропе между хижинами к центру деревни. Мимо с визгом промчалась орава мальчишек. Прошла пара, о чем-то тихо воркуя и сплетясь руками. Из соседней хижины доносились звуки любовных утех. Какая-то зоркая старуха в лохмотьях сверкнула глазами на Мутта из дверного проема покосившейся лачуги, и он прошептал молитву, отгоняя беду. То, что Деворикс принял их радушно, еще не значило, что все здесь им рады. Давненько он не встречал никого, кто был бы так похож на ведьму, как эта старуха.

Выйдя на забитую народом площадь, Мутт почувствовал, что тревога отступает. Огромный костер освещал всё вокруг ярко, как днем. Казалось, здесь собралась вся деревня. Мужчины и женщины кружились в танце под задорную мелодию музыкантов. В трех костровых ямах над железными решетками жарились говяжьи туши. Голодные воины, не боясь обжечься, срезали ножами куски мяса прямо с огня. Но больше всего народу толпилось у пирамиды амфор, перед которой были расставлены столы и скамьи. Здесь сидели десятки людей: пили, болтали, ржали над шутками. Тут же обосновалась и основная масса солдат Мутта. «Никаких сюрпризов», — подумал он.