Чтение онлайн

— Иди сюда, моя радость.

Илидор был рад взобраться к нему на колени и обнять его. Серино, увидев это, бросил попытки оседлать мяч, подбежал и стал карабкаться на диванчик, чтобы его тоже обняли. Папа, усадив на колени и его, прижал их обоих к себе.

Пред сном папа рассказал им новую сказку — о Страннике. Главной страстью в его жизни были полёты к звёздам. Свободный, молодой и беспокойный, он легко пускался в дальние странствия, и даже когда на его сердце лёг сладкий груз любви, это не привязало его к дому, не отяготило его крылатой души, постоянно устремлённой к неизведанным недрам Бездны. Он возвращался лишь ненадолго, чтобы дать отдых усталым крыльям и насладиться объятиями возлюбленного, а потом снова улетал, повинуясь неумолчному зову, который он слышал сердцем из глубин коварной Бездны. Что такое зов Бездны? Это леденящий восторг, трепет сердца, благоговейный ужас, молчаливое преклонение и нескончаемое удивление; это вечное стремление, непонятная тоска, мучительное беспокойство и волнующее ожидание новой встречи. Неизвестно, что сулит эта встреча — счастье и покой или же горе и страдания, но зову подвластно каждое смелое сердце; слабое и трусливое к нему глухо, оно закрывается от него суетой и мелочными страстями, оно слишком отягощено, чтобы на него откликнуться. Зов Бездны — это непреодолимое искушение, суровое испытание, бесконечный поиск, неизменная неудовлетворённость и вечный, лишающий покоя вопрос: «Что дальше?»

— Когда я вырасту, я тоже стану Странником, — сказал Илидор.

Папа вздохнул, ласково вороша пальцами его волосы:

— Скажу тебе честно, сынок: я этого боюсь. Но чему суждено быть, того нельзя избежать. Ты — сын Странника, в тебе его кровь и частичка его неугомонной души, и я не удивлюсь, если в тебе проснётся та же страсть. Это меня страшит, потому что я не хочу тебя потерять, как я уже потерял одного Странника.

Серино уже уснул: сказки всегда так действовали на него. Илидор же, напротив, был очень взволнован. Он вылез из-под одеяла и забрался к папе на колени.

— Ты меня не потеряешь, — пообещал он шёпотом. — Я тебя люблю. Очень-очень. Я всегда буду к тебе возвращаться и любить только тебя одного, больше никого. — И запечатлел на папиных губах торжественный поцелуй, скрепляя им свою клятву верности.

Папа обнял Илидора, наматывая себе на пальцы прядки его волос и затаив грустный вздох.

— Если бы это было так! — тихо прошелестел его шёпот, а его пальцы играли крупными завитками волос Илидора. — Я был бы очень рад. Ты моё счастье и моя жизнь, моё солнышко, мой воздух. Ты — всё для меня.

Им было уютно и тепло сидеть в темноте, обнявшись; папино дыхание согревало макушку Илидора, пальцы усыпляюще ворошили его волосы, и Илидор уже начал дремать. Подумав, что Илидор спит, папа уложил его и укрыл одеялом, поцеловал и потихоньку ушёл, шелестя накидкой, а Илидор вдруг проснулся. Серино спал, а он лежал в своей кроватке без сна: его взбудоражила сказка о Страннике. Сначала он смотрел на медленно плывущие по потолку белые точечки от «волшебной» лампы, но они лишь отдалённо напоминали настоящие звёзды. Айнен был за портьерой у близнецов и не слышал, как Илидор потихоньку откинул одеяло и выскользнул из детской. Неслышно ступая босыми ногами, Илидор прокрался на балкон, откуда было видно небо — уже тёмное, с мерцающими на нём звёздами. Это и была Бездна, но она не страшила Илидора, а манила, таинственная, глубокая и завораживающая. Она смотрела сверху на Илидора, неизмеримо огромная, бесконечная, а он, маленький, смотрел на неё и, напрягая слух, пытался что-то услышать. Он ничего не слышал, кроме тихого шелеста ночного сада: Бездна безмолвствовала. Его босые ноги озябли на холодных плитках балкона, горьковато пахла церения, а окна кабинета лорда Дитмара приглушённо светились. Переводя взгляд с одной звезды на другую, Илидор вдруг увидел, что одна из них была намного ярче всех остальных; её блеск становился с каждой секундой всё сильнее, и Илидор, как заворожённый, не мог отвести от неё глаз. У звезды появились лучики, она становилась всё больше и ярче, и, глядя на неё, Илидор начал чувствовать какое-то странное беспокойство и томление. Его влекло туда, к этой далёкой, загадочной и прекрасной звезде, сердце сжималось от щемящей тоски. Ушами Илидор не слышал ни одного слова: звезда говорила прямо с его сердцем, звала его, манила своим далёким прекрасным светом, и он весь затрепетал, внимая её зову. В животе было щекотное чувство, как будто он сейчас оторвётся от плиток балкона и взлетит навстречу звезде, лёгкий, свободный и быстрый, как мысль. Чтобы стать хоть немного поближе к ней, он попытался взобраться на широкий балконный парапет, но рост пока не позволял ему это сделать. Зов становился всё сильнее, и он, повинуясь ему, стал искать опоры и нашёл её в виде кадки, в которой росла церения. Раздвигая руками куст, он всунул в него ногу. В его ступню впились ветки и сучки, но Илидор, не обращая внимания на боль и неудобство, забрался в куст, цепляясь пижамой и с трудом удерживая равновесие. Кадка стояла совсем близко к парапету, и с неё он уже мог на него влезть, хотя это и стоило ему немалых усилий. Но зов окрылял его и делал сильнее, и он, вскарабкавшись на парапет, бесстрашно выпрямился во весь рост. Упасть вниз он не боялся: его взгляд был устремлён к звезде, манившей его ласковым светом. Кто-то добрый и любящий смотрел на него оттуда, и этот кто-то разговаривал с ним. Слов Илидор не слышал: его органом слуха стало сердце, которое улавливало позывные далёкой звезды и откликалось на них восторженным замиранием. Тело Илидора стало совсем лёгким, как пушинка, и перестало быть помехой для рвущейся ввысь души, полной отголосков ласкового и настойчивого зова; протянув к звезде руки, Илидор устремился к ней каждой своей клеточкой, каждым вздохом, каждым биением сердца и все свои усилия направил на подъём. Он уже почти взлетел, но чьи-то большие сильные руки обхватили его сзади, а щекотный и добрый, немного встревоженный голос прозвучал над ухом:

— Куда это ты, малыш?

Запах пронзительной грустной свежести окутал Илидора. Темнота за спиной превратилась в высокую чёрную фигуру, которая сняла Илидора с парапета.

— Зачем ты взобрался сюда, дорогой? — спросил серьёзный и строгий голос.

Илидор хотел показать Звезду, но её уже не было: сверху на него насмешливо взирала Бездна, чёрная и непонятная, колюче мерцающая холодными искорками. Илидор растерянно, с тоской искал среди них свою Звезду, но она исчезла, скрылась в чёрной глубине, и Илидор заплакал от навалившейся на него огромной и тёмной, как это небо, печали. Ничего подобного он раньше не чувствовал, всё это было для него ново и непонятно, и это разрывало ему сердце.

— Ну, ну, — сказала чёрная, пахнущая грустной свежестью фигура. — Зачем же плакать? Пойдём-ка в дом, здесь прохладно.

Его нёс на руках лорд Дитмар. Его большие руки и широкие плечи уносили Илидора прочь от Бездны, в тёплое знакомое пространство дома, вверх по ступенькам, за большую дверь, которая была до сих пор для Илидора под запретом. Там потрескивал голубоватый огонь в камине, стоял огромный тёмно-синий стол и большое фиолетовое кресло, над столом висел зеленоватый прямоугольник экрана. У камина стояло ещё одно кресло, тоже пребольшое, с высокой спинкой, тёмно-сиреневое; в него и опустился лорд Дитмар, усадив Илидора к себе на колени. Голубоватое многоязыкое пламя плясало и потрескивало, и его танец завораживал Илидора, заставляя забыть и о Бездне, и о Звезде. Это был кабинет лорда Дитмара, куда Илидору до сих пор воспрещалось входить.

— Ну, и что же ты делал на балконе, дружок? — спросил лорд Дитмар, заглядывая Илидору в глаза строго и одновременно ласково. — Вообще-то, в это время ты уже должен быть в постели.

— Там была Звезда, — пробормотал Илидор. — Она говорила со мной и звала меня.

Лорд Дитмар нахмурил брови.

— Гм, вот как. И что она тебе говорила?

— Я не знаю, — ответил Илидор. — Она просто хотела, чтобы я полетел к ней.

Он вдруг сообразил, что впервые разговаривает с лордом Дитмаром. До сих пор он так обмирал перед его чёрной фигурой и строгим умным взглядом, что его хватало лишь на то, чтобы на какой-нибудь его вопрос пролепетать «да» или «нет». Пожалуй, разговаривать с ним было нисколько не страшно и даже приятно; тёплая сильная рука лорда Дитмара обнимала Илидора, голос звучал строго, но глаза были добрыми. Почувствовав ласку, Илидор чуть-чуть осмелел и доверчиво прильнул к плечу лорда Дитмара.

— А как же ты забрался на парапет балкона? — спросил тот.

— Я влез в куст, — сказал Илидор. — А из него залез туда.

— И ты совсем не думал о том, что мог упасть? — сказал лорд Дитмар.

У него снова был серьёзный и строгий взгляд, который заставлял Илидора цепенеть. Как-то раз Илидор спросил папу: «Милорд страшный или хороший?» Папа сказал: «Что ты, милорд нисколько не страшный. Он очень, очень хороший». Пока Илидор ещё не решил для себя, был ли лорд Дитмар страшным или хорошим, но в одном он был уверен: милорд был очень умным, гораздо умнее Эгмемона, Эннкетина, Йорна и даже, наверно, папы. Вопреки убеждению Илидора, что у всех умных должны быть очень большие головы, у лорда Дитмара была голова нормальных размеров — гораздо больше, чем у Илидора, и чуть больше, чем у папы, но всё-таки не слишком большая. Волосы у него были короткие, и в них было очень много серебристо-белых ниточек. Илидор спросил у папы, что это за ниточки, и папа ему объяснил, что это седые волоски: они появляются с возрастом у всех. Илидор спросил, сколько милорду лет, и папа ответил, что уже очень много. «Больше, чем тебе?» — спросил Илидор. «Гораздо больше», — сказал папа.

— А ещё мне сказали, что ты сегодня ударил Айнена, а потом где-то спрятался, и тебя долго не могли найти, — сказал лорд Дитмар. — Ты сегодня плохо занимался и плохо кушал. Что ты можешь сказать, дитя моё? Почему ты себя так вёл?

Илидор не знал, что ответить. Да, пожалуй, он вёл себя сегодня не самым лучшим образом, расстроил папу и обидел Айнена, но ему казалось, что его уже за всё простили. Но то были папа и Айнен, а сейчас он держал ответ перед лордом Дитмаром, и это было не так-то просто. Глядя в его умные и серьёзные глаза, Илидор пробормотал:

— Мне очень жаль. Я больше так не буду.

— Тебе правда жаль? — спросил лорд Дитмар.

Его голос был ещё строгим, но взгляд согревал Илидора чуть грустной задумчивой лаской. Пожалуй, он и правда был не страшным, а хорошим, подумалось Илидору. Поняв это, он окончательно перестал его бояться.

— Да, милорд, — чуть слышно сказал он.

— Ты постараешься завтра никого больше не огорчать? — спросил лорд Дитмар.