Чтение онлайн

Но Элихио не мог сосредоточиться из-за мыслей о своём друге Даллене, о его последних словах. Он знал два имени — Макрехтайн и Эммаркот, их назвал Даллен в тот вечер, перед тем как сделать то, что он сделал. Элихио был единственным, кто знал это, но на допросе он ответил, как и все, что ничего особенного сказать не может. Почему? Может быть, потому что у Эммаркота отец был генерал, а у Макрехтайна дед был лорд, тогда как Элихио был сыном простого учителя? Или, может быть, потому что этих ребят побаивались все? Если они обещали кому-то неприятности, они держали обещание. Как бы там ни было, когда опрашивали всех студентов, никто ничего не сказал, и Элихио тоже промолчал, и теперь это не давало ему покоя. Вряд ли его отец мог бы им гордиться, если бы узнал.

Ещё вот отчего Элихио потерял покой: в кампусе прошёл слух, что отец Даллена всё-таки будет в комиссии. Элихио казалось, что если он хотя бы раз взглянет лорду Дитмару в глаза, тот всё поймёт. А взглянуть придётся: именно ему Элихио предстояло сдавать один из экзаменов — нейропсихологию.

В последний день перед первым экзаменом Элихио усилием воли всё-таки сосредоточился и усердно учил — до трёх часов ночи. Экзамен начинался в восемь. Не выспавшийся, нервный и по-прежнему мучимый сомнениями, в семь утра 13-го иннемара он кое-как продрал глаза и пошёл завтракать.

В столовой он сидел за одним столом с Неоманом Хиагеном, Ларусом Пейлином и Аваджо Бердекино. Они дружили с первого курса.

— Слышали? Дитмар всё-таки будет в комиссии, — сказал невысокий, худенький и бритоголовый Ларус. — И свою нейропсихологию будет принимать он сам, а не Эрайт или Фиддан.

— У него же сын покончил с собой, — не поверил Аваджо, изящный, с белой кожей и длинной каштановой косой. — Я думал, он в трауре и нынче не будет присутствовать.

— А вот и будет, — возразил Ларус, отправляя в рот кусок клабба*. — В трауре, а всё равно будет — вот такой он трудоголик. Никто из наших его, правда, ещё не видел, но мне сторож обмолвился, что он видел его с профессором Амогаром.

— А может, это был не он? — усомнился Аваджо. — Может, сторож перепутал?

— Нет, сторож слышал, как профессор называл его «милорд».

— Ну и что? В комиссии есть лорд Клагет и лорд Рамшо. Их тоже называют милордами.

Круглолицый, румяный здоровяк Неоман, до сих пор молча поглощавший клабб, подал голос:

— Нет, ребята, это точняк. Дитмар нынче будет.

Все посмотрели на него.

— А ты откуда знаешь?

— Я вчера в библиотеке готовился…

Ему не дали договорить, засмеялись.

— Да ну?! Ты — в библиотеке?! Не может быть!

— Ладно, чего вы? — обиделся Неоман. — Могу я хоть раз за семестр посидеть в библиотеке? Повод-то серьёзный — сессия, как-никак. Ну так вот… Готовился я вчера в библиотеке, а тут заходит секретарь Оффин и говорит господину Клэгу: «Дайте мне для лорда Дитмара…» Уж не помню, что он там попросил, но лорда Дитмара он упомянул, это точно. Вот так-то, ребята. Здесь он.

Аваджо и Ларус переглянулись.

— Да, похоже, и правда.

Все помолчали. Неоман вдруг сказал:

— А вы слышали, что у него спутник молоденький? И уже, говорят… — Он показал жестом большой живот.

Все посмотрели на него с удивлением.

— Ты, вроде, никогда ничем не интересовался, кроме еды, — усмехнулся Ларус. — И собирателем слухов не был.

— А я их и не собираю. Надо просто знать, когда и где послушать, — сказал Неоман, подчищая тарелку кусочком хлеба. — Точняк вам говорю: молоденький, от силы лет шестнадцать. И уже, пардон, в положении.

— Значит, наш Дитмар ещё ого-го, — сказал Аваджо.

— А может… — начал Ларус, как-то по-особенному прищурившись.

Но все знали этот прищур, означавший, что Ларус сейчас скажет что-нибудь сочное и непристойное.

— Не может, — оборвали его. — Имей совесть, Ларус.

— Да ладно, — сказал Ларус. — Всякое бывает…

Столовая уже тем временем начала пустеть. Аваджо взглянул на часы.

— Что-то мы засиделись, ребята. Начало пытки — уже через пять минут.

Возле большой аудитории уже собралась толпа студентов. Секретарь Оффин, высокий худой блондин в нескладно сидящем костюме, в фигуре которого просматривалось некоторое сходство с настольной лампой, перечислил имена первой десятки студентов. Элихио услышал своё имя и имя Аваджо Бердекино.

— Пожалуйте в аудиторию, господа, — сказал Оффин.

Аваджо шепнул:

— Ну и хорошо, значит, быстрее отмучаемся.

Первая десятка вошла в аудиторию. Уже все члены комиссии сидели на своих местах, не было только лорда Дитмара. Председательствовал профессор Амогар.

— Тяните билеты, господа, — сказал он.

В каждом билете было пять вопросов. Элихио хорошо знал четыре, пятый — так, на троечку. Ответ на каждый вопрос оценивался от одного до пяти баллов, и максимум, что можно было заработать, это двадцать пять баллов. Проходной балл считался девятнадцать, а Элихио твёрдо рассчитывал балла на двадцать два — двадцать три. Они расселись по местам, профессор поглядывал на часы. Было без двух минут восемь, а место лорда Дитмара в комиссии пустовало. «Может быть, он в последнюю минуту передумал?» — мелькнуло в голове Элихио, но в этот момент дверь открылась и появилась знакомая фигура, огромная, сутуловатая, в чёрном костюме, длинном чёрном плаще до самого пола и чёрных шёлковых перчатках. Сердце Элихио вздрогнуло. Поблёскивая глянцем чёрных сапог, лорд Дитмар, коротко остриженный и поседевший, прошёл к своему месту. Непривычно было видеть его с короткими волосами, но в остальном он выглядел, как всегда, только в линии его рта, как показалось Элихио, стало чуть больше печальной суровости, да на лбу пролегла пара морщинок.

— Надеюсь, я не опоздал, — проговорил он своим обычным голосом.

— Нет, милорд, вы, как всегда, точны, — ответил профессор Амогар. — По вам можно сверять часы.

Лорд Дитмар чуть улыбнулся, но в этой улыбке сквозила горечь. Элихио любил его больше всех преподавателей за многое: за его интересные, выстроенные с искусной логикой лекции, умение доходчиво объяснить сложные вещи и увлечь, пробудить любопытство. Он был одним из немногих преподавателей, на чьих лекциях никому не хотелось спать, никто не скучал и не отвлекался на посторонние вещи. Элихио любил его большой умный лоб и серьёзный взгляд, некрасивое, но одухотворённое лицо, которое в минуты вдохновения озарялось внутренним светом, приковывая к себе десятки пар студенческих глаз; его мягкий, звучный голос, хорошо слышный даже в самых больших аудиториях, ласкал и слух, и ум, и сердце. От его фигуры веяло огромной силой, внушавшей трепет и уважение, но не страх. Увидев лорда Дитмара со спины, можно было бы подумать с содроганием: «Вот это силач! Один удар кулака — и стол вдребезги!» — но его мягкая, чуть грустная улыбка, интеллигентные и изысканные манеры и сияющие глаза говорили о том, что для разрушительных целей лорд Дитмар своей силой и не думал пользоваться. Он даже её как будто немного стеснялся, так же как и своего огромного роста. Во всех его движениях сквозило добродушие, мягкость и осторожность человека, наделённого большой физической мощью, но не желающего причинить боль тем, кто слабее и меньше его. Достаточно было взглянуть на его большие руки с красивыми длинными пальцами и ухоженными ногтями, чтобы понять, какой это деликатный человек. Хоть вся его фигура была далека от изящества, в движениях его рук была своеобразная, завораживающая грация, и Элихио порой в течение всей лекции мог наблюдать за ними, как зачарованный. Он был влюблён в лорда Дитмара, но его чувства к нему были чисты и возвышенны, представляя собой смесь восхищения его умом, преклонения перед его знаниями, очарованности его взглядом и голосом, благоговения перед его добродушной силой и беспомощной нежности при виде его улыбки.

Но лорд Дитмар не злоупотреблял своим обаянием, и его отношения со студентами никогда не выходили за рамки дозволенного: он был учитель, а они все — ученики. Конечно, подобные чувства к нему испытывал не один Элихио; за всю долгую историю работы лорда Дитмара в академии — особенно в её начале, когда он был моложе — было немало случаев, когда из-за него оказывались разбитыми юные сердца впечатлительных студентов, и поначалу его незаурядная фигура была окружена романтическим ореолом, ему приписывали славу неотразимого сердцееда, к которой он сам, впрочем, относился с усмешкой. Однако в действительности лорд Дитмар ни разу не был замешан ни в одной некрасивой истории, и его профессиональная и общественная репутация была безупречна. Что же касается влюблённых учеников, то тут он обладал искусством выходить из щекотливых ситуаций с изумительной деликатностью и тактом, относясь с величайшей бережностью к чувствам другого человека.