Чтение онлайн

– - Немудрено. А ваш отец?

– - Фактически, дворянин-рантье в третьем поколении. Не мне судить, но безделье очень угнетало его. Он увлекался какими-то опытами с сурьмой и сулемой. Его нашли мёртвым в своей лаборатории, когда мне было семнадцать. В тот день он зашёл пожелать мне доброго утра и сказал, что видел во сне мать. Это было так странно. Он вообще никогда со мной о ней не говорил.

– - А кто была ваша мать?

– - Тоже, как вы выражаетесь, из скромных рядов древней аристократии. Их семья в родстве с Шатобрианами. Прожила она, правда, мало. Мне и трёх лет не было, когда её не стало. Кормилица говорила, что она была удивительно красива. Как ангел. Впрочем, из-за отца, это мой камердинер сплетничал, ещё до моего рождения несколько дам высшего света просто передрались. Говорят, знаменитый своей красотой де Руайе в сравнении с ним казался просто уродом.

Хамал промолчал. Комментарии не требовались. Он ещё некоторое время внимательно наблюдал за Невером, рассеяно глядящим в окно, а потом неожиданно обратился к нему.

– - Вы это всерьёз?

Невер взглянул на Гиллеля.

– - Что?

– - Я говорю о вашей мысли, что красота -- обуза, и вы готовы поменяться внешностью с любым из нас.

Морис пожал плечами и усмехнулся

– - Поймите, Хамал. Для женщины красота -- в известной мере компенсация за внутреннюю пустоту. Да, говорим мы, пустышка, дурочка, но зато -- какая красавица! А для мужчины, одарённого этим никчёмным женским даром, всё иначе. Его красота как дворянство. Только обязывает. Вам ничего не прощается. Если вы в чём-то несовершенны, спрашивают, -- по какому праву вы тогда так красивы?! Я не говорю и ещё об одном обстоятельстве. Помните, когда мы после похорон Лили пришли к вам с Эммануэлем?

– - Конечно.

– - Вы же тогда, я прочёл это по вашему лицу, были не только рассержены тем, что вас раскусили, но и изумлены тем, что это сделал я. А всё потому, что не принимали меня всерьёз. Но почему не принимали-то? Если задумаетесь, поймёте. Вы подсознательно склонны были считать красавца глупцом, хотя никаких оснований для этого у вас не было.

Хамал закусил губу и усмехнулся, а Невер между тем продолжал:

– - Есть и другие неприятные моменты. Вас почему-то считают созданным для любви, и любая девица претендует на вас как на возможную собственность. А мне, извините, Хамал, как и любому мужчине, хочется принадлежать прежде всего самому себе.

– - Проще говоря, чем больше в красавце мужчины, тем больше он ненавидит свою красоту?

Невер подумал и кивнул.

– - Мне нравится ваша формулировка.

Хамал продолжал свои изыскания. Дом Риммона и Скала Риммона попадались ему в Книге Навина, в Книге Царств, у Неемии и Захарии. А вот -- чёрный род Риммон из Дамаска. Дьяволопоклонники. Волхователи. Факиры. Спасаясь от преследований, в десятом веке перебираются в Европу.

– - Сиррах, вы совсем ничего не знаете о корнях своего рода? Вы не евреи?
– - осторожно спросил Хамал Риммона.

– - Я осиротел в двенадцать лет. Но помню, мать говорила, что наши далёкие предки -- сирийцы.

Хамал счёл за благо прекратить расспросы и углубился в архитектурные исследования.

* * *

Но не все извлекали из книг интересные сведения. Сам Гиллель, пришедший как-то к Эммануэлю в спальню пожелать доброй ночи, несколько минут удивлённо следил за Ригелем. Лицо Ману было искажено, но в неверном свете пламени камина трудно было понять его гримасу. Эммануэль медленно рвал книгу и бросал листы в огонь.

– - Что вы делаете, Эммануэль?

Ригель повернулся к нему. Нет, он лишь показался взволнованным. Черты были как обычно бесстрастны, лишь нижняя губа была брезгливо оттопырена, а в тёмных глазах, казавшихся почти чёрными, застыла тоска.

– - Я... замёрз.

Хамал окинул взглядом вязанку дров около камина.

– - Не лучше ли использовать их? Жечь книги?

– - Почему нет?

– - Эммануэль!

Ригель поднял на него смиренный взгляд, исполненный муки и кротости.

– - Простите меня, Хамал.
– - Ману оторвал от книги титульный лист и положил в огонь.
– - Я напоминаю вам, должно быть, Савонаролу или Торквемаду?

– - Скорее, молодого Лойолу. Но это не меняет дела.

– - Я понимаю.

– - Это что -- жёлтый роман?

– - Нет.

Эммануэль, бросив в огонь переплёт, осторожно подвинул его кочергой подальше в огонь. Хамал прочёл на обложке имя Гельвеция.

– - Господи, он-то чем вам не угодил?

– - Это ужасно, Гилберт. Я только сейчас осознал это. Это непостижимо и страшно. Как объяснить, что книга, которая, казалось бы, битком набита высокими словами о человеческом достоинстве и благородстве, гораздо отвратительней и непристойней любого бульварного романа? Его пошлость удручающа. Как они пошлы, все эти упорные утописты, превращающие человеческую природу в абстракцию, творцы женской эмансипации, разрушители семьи, составители обезьяньей родословной, чьё имя ещё недавно звучало как ругательство, а сегодня стало последним словом науки! Это ужасно.

– - Я готов с вами согласиться, но жечь? Помилуйте, это аутодафе какое-то. Искушение было слишком велико?

Эммануэль хмуро покосился на Хамала.

– - Не знаю. Это -- не искушение, а оскорбление Бога Живого. Но вы правы, наверное. Я не должен был судить... Бог ему судья. Но, с другой стороны, для этого человека не было ничего святого. Почему же для меня должны быть святы его писания?
– - Эммануэль поворошил кочергой пепел и подбросил дров в камин. Потом виновато улыбнулся, -- простите, Гилберт. Должно быть, вы все-таки правы. Не надо было этого делать. Ещё раз простите. Доброй ночи.

Едва Хамал покинул его, Эммануэль задвинул засов и вернулся к камину. Затем сел, вздохнул и неторопливым движением вынув из-под кресла тяжёлый том Вольтера, открыл и, вырвав титульный лист и сморщившись как от зубной боли, отправил его в огонь.

* * *

– - Возможно, я не прав, -- заявил как-то вечером Хамал, вернувшись с заседания Общества изучения древностей, -- но сегодня имеет смысл общаться лишь со святыми, помешанными или отпетыми мерзавцами. Только они сохраняют главное свойство, a potiori fit denominatio подлинного интеллекта -- свежую мысль. У остальных совершенно нечего почерпнуть. Совершенно нечего.

– - Мерзавцами? Хм. Вот уж не припомню, чтобы Нергал радовал нас свежестью мыслей, -- пробормотал Риммон, гладивший Рантье, себе под нос.

Не поддержали его и остальные.

– - Что с вами, Хамал? Ваши слова отдают вселенской скорбью. Для taedium vitae вы слишком молоды.
– - Морис догрызал копчёную тетеревиную ножку -- остатки риммонова трофея. Рантье, с умилением глядя на него, с надеждой бил по паркету хвостом.

– - Судите сами, Невер! Слушал сегодня доклад о гностических Евангелиях. Автор доказывал, что наряду с оккультными фрагментами, там встречаются явные элементы христианства, и высказывал недоумение, почему они были нелиберально отвергнуты. Я люблю устрицы, но отвергну их, вымочи вы их в хрене, а, по мнению докладчика, надо давиться, но есть! Докладывал Уильям Элиот с богословского. И это длилось два часа, господа. Ужасно.

В прошлый раз было интереснее. Мы обсуждали содержание римских палимпсестов, обнаруженных в 1816 году в Веронской библиотеке. Там был найден текст "Институций" Гая, считавшихся лучшим учебником римского права. Доклад делал ваш любимец -- Вальяно. Но это так -- lucida intervalla.

До этого, на последнем январском заседании, -- продолжал он, -- был доклад "О некоторых особенностях изложения специфики черномагических ритуалов у Раймонда Люллия и Агриппы Неттесгеймского". Докладывал куратор. Это было нечто! Убогая средневековая латынь. Философское и схоластическое пустословие, вот что это такое!