Чтение онлайн

– - Но вы же интересовались демонологией, Хамал, -- развёл руками Невер.

– - Я прежде всего гуманитарий! А латынь в эти века покрылась копотью хроник, утяжелилась свинцовым грузом картуляриев, потеряла робкую грацию и чарующую неуклюжесть, превратив остатки древней поэтической амброзии в подобие циркуляра!
– - не на шутку разошёлся Хамал.
– - Пришел конец мощным глаголам, благоуханным существительным, и витиеватым, на манер украшений из медового скифского золота, прилагательным. И этим кондовым языком написаны рецепты каких-то омерзительных дьявольских снадобий. От одного только списка ингредиентов меня чуть не затошнило! Крыло нетопыря! Печень жабы! Бр-р! Селезёнка дрозда! Да если я даже поймаю дрозда, хотя, право, не знаю, как не перепутать его с рябиновкой или удодом, -- и если у меня хватит сил свернуть ему шею и вскрыть его внутренности, как я отличу, спрашивается, его селезёнку от желудка? Я не орнитолог. Но глупо думать, что демонизированные особы в деревнях, практиковавшие все эти мистерии, разбирались в орнитологии лучше меня. Ужасно, говорю вам. Так это только Люллий. Послушали бы вы, что пишет этот Агриппа! Кстати, Нергал конспектировал этот доклад, как одержимый. Я редко замечал в нём такое усердие. А после заседания ещё и вынес из апартаментов куратора фолиант каких-то заговоров в сто фунтов весом, и потащил к себе. Я сам видел. А Вы говорите, taedium vitae, Невер...
– - Хамал вздохнул.
– - Зато на следующем заседании снова докладывает Вальяно. "Основные принципы богопостижения". Нергал, как услышал, перекосился. Наверняка, не придёт.

– - А вы пойдёте?
– - отдав остатки тетеревятины счастливому Рантье, который, надо заметить, сильно округлился с тех пор, как друзья завели привычку вместе обедать в гостиной Риммона, Невер окунул длинные бледные пальцы в чашу с розовой водой. Промокнув их салфеткой, он откинулся с книгой в кресле, накручивая на палец золотистый локон.

– - Разумеется. Вальяно лично пригласил меня.
– - В голосе Хамала промелькнула тень самодовольства. Он даже порозовел.

Профессор, действительно, на последнем заседании общества внезапно подошёл к нему и спросил мнение Гилберта о гностических Евангелиях. Хамал даже растерялся от этого неожиданного внимания, но постарался сформулировать своё суждение лаконично и искренне. Вальяно молча слушал, и под его мягким и внимательным взглядом Хамалу стало немного не по себе. Он чувствовал себя беспомощным, мысли Вальяно были непостижимы для него. Он видел лишь огромные глубокие глаза странного, сиреневато-лазуритового цвета, напоминавшего цветы цикория, и чеканные, строгие черты тонкого лица. Неожиданно Гиллель подумал, что уже где-то видел это лицо, но память подводила, воспоминание ускользало. Профессор улыбнулся и, сказав, что будет рад видеть его на следующем заседании, откланялся. Польщённый Хамал не сразу отметил странный факт, что профессор, как и Ригель, назвал его Гилбертом.

Гиллель будто невзначай спросил у Эммануэля, не говорил ли он с Вальяно о нём? Откуда тот знает, как его зовут в крещении? Эммануэль задумался и наконец покачал головой. Нет, он ничего не говорил Вальяно. "И тот не спрашивал. Может, он видел документы Хамала?" "Может быть", согласился Гиллель.

Сегодня, услышав тему будущего заседания общества, Эммануэль тоже решил сходить.

– - Всякий раз жду чуда. Жаль, что оно не происходит, -- продолжал между тем Хамал.
– - А как истово уверовал бы такой Фома, как я! Но боюсь, чудес там не будет. Скорее, их сотворит наш дорогой Фенриц со своим Агриппой...

– - Агриппа Неттесгеймский, говорите?
– - Риммон, строчивший какое-то письмо, почесал кончик носа.
– - Его, говорят, боялись покойники. Я видел гравюру, где он вызывает чёрта.

– - Да? И куда он делся?

– - Кто? Чёрт?
– - изумился Сиррах.

– - Да нет, этот ваш Агриппа.

– - А-а-а! Ну, не знаю. Наверное, сожгли его. А может, и нет. Но скорее всего -- сожгли.

– - А почему чёрт за него не вступился, раз Агриппа служил ему?

– - А он и не стал бы вступаться, -- вмешался в разговор Ригель, -- просто многие ошибочно переносят на дьявола, как воплощение зла, предикаты Бога. Благодарность, то есть "умение благо дарить" -- признак божественный, никак не свойственный дьяволу. Он -- "лжец" и "человекоубийца искони", и все, что он умеет, -- обмануть и убить. И чем верней ему служат -- тем верней и дьявольские награды. Все адепты дьявола, одураченные им, просто уничтожаются. Вспомните дело Грандье. Глупцы и сегодня недоумевают, как это демоны могли предать Грандье, видя в этом нечто курьёзное.

– - Грандье?
– - дописавший и запечатавший письмо Сиррах стал внимательно прислушиваться к разговору.
– - Я что-то слышал про него. Это инквизиционный процесс?

– - Нет, -- просветил его Хамал, -- Урбан Грандье появился на свет в департаменте Сарты, в конце шестнадцатого века, а в двадцать семь лет он, выпускник иезуитской коллегии в Бордо, был священником в Лудене. Инквизиции в эту пору во Франции уже не было.

– - Его оклеветали? Кем он был?

Хамал почему-то замолчал, но на вопрос Риммона ответил Эммануэль.

– - Учёность и дар проповедника породили в нём безграничную самонадеянность. Он был молод, и успех вскружил ему голову. Во время проповедей отец Урбан позволял себе ядовитые обличения капуцинов и кармелитов, намекая на грешки высших духовных лиц. Простецы падки на подобные обличения, и Грандье стал популярен. Его же собственные поступки были просто омерзительны. У него был близкий друг -- королевский прокурор Тренкан. Урбан соблазнил его дочь, совсем молоденькую девочку, и имел от нее ребёнка. Злополучный Тренкан, потерпевший такое бесчестие, стал смертельным врагом Урбана.

Кроме того, весь город знал, что Грандье состоит в связи с одной из дочерей королевского советника Рене де Бру. Гнуснее всего было то, что мать этой девочки, Магдалины де Бру, перед своей смертью вверила лицемеру-духовнику свою дочь, прося быть духовным руководителем девочки. Грандье без труда совратил её, и она влюбилась в него. Но девочку брало сомнение, что вступая в связь с духовным лицом, она совершит смертный грех. Чтобы сломить ее сопротивление, Урбан прибёг к великой мерзости: он обвенчался со своей юной возлюбленной, причём одновременно сыграл двойственную роль жениха и священника. Разумеется, церемонию эту он устроил ночью и в большом секрете. И подобных дел за ним числилось немало.

– - Мерзавец. И его судили за совращение?

– - Нет. В Лудене был женский урсулинский монастырь. Восемь монахинь пришли в Луден из Пуатье. Они наняли себе небольшой дом и стали принимать девочек на воспитание. Их настоятельница, сестра Анна Дезанж, была женщина весьма разумная, под ее настоятельством монастырь начал процветать. Число монахинь выросло до семнадцати. Все они, кроме одной, были знатного происхождения. До 1631 года священником в монастыре был аббат Муссо. Но он умер, и монахиням надо было отыскать себе нового священника. И вот тут-то, в числе кандидатов на вакантное место и выступил Урбан Грандье. В его деле упоминается о том, что им руководили самые чёрные намерения, его соблазняла мысль о сближении с толпой молодых девушек знатного происхождения. Но его репутация была испорчена, и ему предпочли аббата Миньона. А как раз с Миньоном у него были личные счеты. Источником их вражды стало беспутное поведение Грандье, на которое сурово-нравственный Миньон жестоко нападал. И вот, чтобы отомстить торжествующему недругу, Грандье, по общему убеждению его судей и современников, и решился прибегнуть к колдовству. Он намеревался соблазнить нескольких монахинь и вступить с ними в преступную связь, в расчёте, что когда скандал обнаружится, грех будет приписан Миньону, как единственному мужчине, состоявшему в постоянных сношениях с монахинями.

– - И что он сделал?
– - Риммон, почёсывая за ухом Рантье, был весь внимание.

– - Колдовской приём, к которому прибег Грандье, был обычным: он подкинул наузу, заговорённую вещь. По всей вероятности, подойдя к ограде их обители, он перекинул в сад небольшую розовую ветку с цветами и спокойно ушёл. Монахини, гуляя по саду, подняли ветку и, конечно, нюхали благовонные цветы. Прежде других почувствовала себя дурно мать-игуменья, Анна Дезанж. Вслед за ней порча обнаружилась у сестер Ногаре, потом нехорошо почувствовала себя г-жа де Сазильи, весьма важная дама, родственница самого кардинала Ришелье. Дурно стало Сент-Аньес, дочери маркиза Делямотт-Борэ, и двум послушницам. В городе начали гулять слухи о том, что с монашками творится нечто неладное. Они вскакивали по ночам с постели и, как лунатики, даже лазали по крышам. Некоторые чуяли, что к ним ночью кто-то прикасается, и эти прикосновения причиняли им величайший ужас.

Аббат Миньон, узнав об этих явлениях, был встревожен. Сам он счёл, что на его монашек напущена порча, однако, не желая брать единолично на себя всю ответственность в таком щекотливом деле, прибег в содействию некоего патера Барре, который славился учёностью и добродетелями. Между тем, слухи обо всем, что происходит в монастыре, уже успели распространиться по всему городу. Местный судья и гражданский лейтенант явились в монастырь, дабы быть свидетелями странных явлений. Аббат Миньон ввел их в одну из келий, где на койках лежали две одержимые: настоятельница и монашка. При входе властей, сестрой Жанной тотчас овладел припадок. Она заметалась по постели и начала с неподражаемым совершенством хрюкать по-поросячьи. Потом вся скорчилась на кровати, сжала зубы и впала в онемелое состояние, но после пришла в себя. По просьбе судьи аббат стал ей задавать вопросы на латинском языке, на которые одержимая отвечала также по-латыни.

– - Зачем вошёл ты в тело этой девицы?
– - спрашивал аббат.

– - По злобе, -- отвечал демон.

– - Каким путём?

– - Через цветы.

– - Кто их прислал?

– - Урбан Грандье

– - Скажи, кто он?

– - Священник церкви Святого Петра.

– - Кто дал ему цветы?

– - Дьявол.

Грандье, видя, что выдвинут в качестве главного обвиняемого, понял, в какую беду попал. Он поспешил подать жалобу, что его оклеветали. Его заступником оказался кардинал, монсеньор де Сурди. Он оправдал Грандье и запретил патеру Миньону производить дальнейшие экзорцизмы, поручив их патеру Барре. Сверх того запретил кому бы то ни было вмешиваться в дело.