Печать Джа. Том первый
Шрифт:
Открыл следующий ящик и едва сдержался, чтобы не присвистнуть от восхищения: очередная куча-мала. От обилия золота в глазах зарябило: тиары и диадемы, браслеты и кулоны, серьги с дивными перьями. Я сгребал добро не глядя, пока не уколол палец о торчавшую заколку. Беззвучно выругался и, выдернув ящик, высыпал остатки содержимого.
Увы, порадовать большим тумбочка не смогла. В следующих отделениях не было ничего интересного – обыкновенные бабские мелочи, вроде пудрениц и флаконов с блестками.
Заглянул под подушку, поднял широченный матрас, залез под кровать в поисках добычи. Подергал плинтус, но так и не обнаружил секретного тайника. Да и какой в нем прок, когда за стеной разгуливает охрана, а в номере целый сейф. Эх, взглянуть бы одним глазком на его содержимое. Уж если золоту с бриллиантами места не нашлось…
Следующим на очереди оказался вытянувшийся в длину стены платяной шкаф. В зеркальной поверхности дверцы отражался темный силуэт.
«Здравствуйте, господин барон. Вас и не узнать из-за лихорадочного блеска в глазах. Что, давненько жирной добычи не приваливало? У барышень в Ровенске все больше дешевая бижутерия по шкатулкам распихана: бусины из цветного стекла, да оловянные сережки».
Когда разбогатею, куплю особняк в «Восточных холмах», непременно с фонтаном и бассейном на заднем дворе, в котором будут плескаться голые девицы. Кухню завалю всевозможными яствами, вроде копченой грудинки с красным перчиком, шоколадным десертом и пирожными «корзинка» с начинкой из свежей ежевики. А лужайку перед крыльцом выстелю…
Отражение в зеркале дернулось, и иллюзия развеялась дымкой тумана по утру. Братья-чернецы - как я мог о них забыт. Эти жизни спокойной не дадут, пока не выполню обещанного и не войду в доверие к сестрице.
Работать, нужно работать… За ширмой из нарядов я обнаружил коробки. Их было много: больших и маленьких, разных форм и расцветок. В самой верхней хранился золотой кулон искусной работы: с цепочкой из тонких звеньев и драгоценным камнем, утопленным в бахрому. Кажется, сапфир.
Не сумев сдержаться, я присвистнул от восторга. А вот и третья часть подарков: наиболее дорогих и потому удостоившихся самого почетного места хранения – в платяном шкафу. Тут поневоле зауважаешь хозяйку апартаментов. Весьма расчетливая барышня: рассортировала подарки исходя из стоимости. Не удивлюсь, если в сейфе хранятся золотые слитки и перетянутые нитью стопки банкнот, номиналом не ниже пятидесяти кредитов. Шикарная барышня, на такой и жениться не грех.
Я принялся высыпать в сумку содержимое, особо не всматриваясь. И только когда в руках оказалась деревянная коробка, покрытая гравировкой в виде вставшего на дыбы льва, невольно замер. Предчувствие не обмануло: внутри оказалось то самое фамильное колье, ради которого все и затевалось. Оно действительно выглядело старым, с потускневшим от времени золотом и утратившими былой блеск бриллиантами. Но даже годы были не в силах совладать с мастерством ювелира.
Я провел ладонью поверхности, отдавая должное искусной работе. Нет, такое вытряхивать нельзя: не приведи небеса, что-нибудь оторвется или сломается. И ящик слишком тяжелый, чтобы целиком запихивать в сумку. Пришлось подыскать более подходящую по размеру коробку, благо под рукой их имелось предостаточно.
В гостиной воровская удача мне изменила: на всю комнату нашлось лишь пару колечек и мелкая наличность в комоде. Подававший надежды секретер оказался забит письмами. Хозяйка непременно бы их выбросила, но вот беда мусорные корзины оказались переполнены. Барышня даже ленилась вскрывать конверты, отправляя в утиль хвалебные оды и наполненные любовным томление строки.
А певичке-то не угодить. С таким количеством поклонников дама донельзя избалованна. Ох и портит баб мужское внимание. Взять ту же Влашку, была обыкновенной дворовой девкой: в меру вредной, в меру капризной, а как пошли ухажеры – начались проблемы. Не то сказал, не то подарил и пахнет, как от козла. Бывало, что и пышную грудь помять не давала, куда там до главного.
Обыскав гостиную, я перешел в обеденную залу с длинным столом и кожаным диваном. Судя по разбросанным тетрадям именно здесь Адель предпочитала работать. Из любопытства открыв одну из них, я обнаружил нотный стан с пометками.
Почерк у хозяйки ужасный: символы, закорючки, непонятные слова и сокращения. В самом низу была пририсована рожица с рожками: шантру – не иначе. Бросив бесполезную тетрадь, я продолжил поиски. Проверил подоконник, прощупал спинку дивана на наличие потайных кармашков.
Дойти до ванны не успел – вдруг щелкнул замок. Уж этот звук я бы ни с каким другим не перепутал, потому и упал на пол. Подтянул сумку с награбленным добром и притаился за диваном.
«Два часа… у тебя в запасе будет два часа», - убеждал старый инспектор. Но и где обещанное время? Вот же ж вляпался, зараза.
Входная дверь открылась и в апартаменты вошли двое.
– Корзину поставь на стол.
– Как скажете, ваше сиятельство.
Жалобно звякнуло стекло.
– Осторожней, балда! Внутри красное Адалийское трехлетней выдержки. Если разобьётся хотя бы одна бутылка, вычту из жалованья.
– Как скажете, ваше сиятельство.
Я буквально сжался в комок, ощущая острую необходимость коснуться рукояти ножа. Если замершая у стола фигура повернет голову или сделает шаг в моем направлении…
– Оставь меня.
– Как скажете, ваше сиятельство.
– И не забудь про условный сигнал.
– Будет исполнено.
Фигура слуги послушно развернулась и зашагала в сторону выхода. Щелкнул дверной замок и вновь воцарилась тишина. Впрочем, длилась она недолго: оставшийся в одиночестве сиятельство принялся петь:
– И был отважным он героем, что вишенки любил срывать. Не те, что в парке на деревьях, а в жэн-пажэ у милых дам.
Он не только фальшивил, сбиваясь с заданного ритма, но и постоянно забывал текст. Тогда вместо положенных слов звучало неразборчивое «трам-парам» или «бурум-турум». Чепуха – одним словом, однако его сиятельство сей факт нисколько не смущал. Он некоторое время провозился подле стола, выставляя содержимое корзины. Заодно успел осушить пару фужеров принесенного вина. После чего в прекрасном расположении духа перешел в соседнюю комнату.
– Те персики я ем на завтрак, а вот клубнику на обед, – долетели из спальни слова песенки. На редкость похабной, сравнивающей женские прелести с фруктами. В ней многому нашлось место: грушам и яблокам, сливам и абрикосам, дыням и даже арбузам одной дородной аптекарши.
Периодически завывания прерывались восторженными возгласами:
– Да… вот каков я! Вот таков!
Певец окончательно вошел в роль обольстительного любовника, потому нахваливал себя, не стесняясь. Он настолько увлекся этим занятием, что даже не обратил внимания на учинённый беспорядок, вроде разбросанных по полу коробок. А еще была смятая постель и выдвинутые ящики прикроватной тумбочке… Другой давно бы заметил, но только не его сиятельство. Пребывая в состоянии возбужденного жеребца, тот разве что копытом не бил: издавал резкие вскрики, прыгая с разбегу на кровать.