Пехота
Шрифт:
Это будет потом, а сейчас вывернувшийся из-за бугра Ярик легко выдернул проволоку, пинком открыл ящик и выхватил запаянную в клеенку советскую гранату. Талисман распотрошил пороховой, с сухим морозным щелчком соединились части, и первый из последних шести выстрелов для СПГ воткнулся в грязный гранатомет — единственную зброю, которой мы сейчас могли достать до сепарского опорника. С дерева послышался крик.
— Бэха идет, бэха! — Кто-то из наряда с хрустом спрыгнул с акации (ты гля, залезли-таки!) и начал быстро надевать куртку. — Вон, на поле уже!
Очки я в армии носил в трех случаях — на нараде в штабе, на выезде в Волноваху и на близкой войне. На нараде в штабе я любил наблюдать за лицом того военнослужащего, к которому непосредственно обращался наш комбат с пламенной речью, исполненной лестных эпитетов, удивительных сравнений, матерых метафор и искрометных обещаний. Некоторые особо понравившиеся выражения я старался запомнить, чтобы потом щегольнуть на позиции. Уезжая с той же позиции в город грехов Волновегас, я вел машину в очках, ну а в городе из-за очков был невидим для патрулей ВСП. Грузный чувак в комплекте мультикама, без головного убора, в очках, с папкой бумаг в руках и пистолетом на бедре производил настолько полное и законченное впечатление замполита, что вспшники вежливо отвечали на мое приветствие и шли дальше проверять документы у невероятно тактических разведосов в тактических горках, тактических очках, ну и так далее. К счастью, разведосы ходили по Вахе спокойные, пили кофе и даже почти никогда не гнобили вспшников. Ну, а сейчас подошел третий случай — я выцарапал очки, сделанные в мастерской в той же в Вахе (в два раза быстрее, в два раза дешевле и в два раза лучше, чем в Киеве), взгромоздил их на нос и прищурился в сторону поля.
Бэха шла ходко, по своим следам, и вдогонку не летели самолеты и не мчались бронепоезда. Значит, скатались нормально, тьфу-тьфу, сейчас бы не заглохнуть…
— Не заглохнуть бы на поле — и ото было бы заебись. — Спокойный, как всегда, Мастер вышел из-за спины и протянул мне сигарету. — Связь есть?
— Нема, бля, радейку они не услышат, а телефон я ротному отдал. — Я взял сигарету и сунул в рот.
Опять понемногу начал пробирать холод, подул, естественно в лицо, обычный донбасский ветер, я отвернулся, спрятав зажигалку в ладонях… и увидел всю роту. Ну, всех, кто остался.
Меньше десятка человек стояли в полном экипе образца «шо выдали — в то и оделись», некоторые даже в бронешапках, с автоматами. У Санчика на плече висел банальный грязный советский вещмешок, набитый магазинами, Хьюстон баюкал единственную нашу свдшку, а еще у кого-то на руках уютно расположился РПГ-7, чуть старше меня возрастом, вычищенный и смазанный там где надо и где не надо, и даже с выверенным прицелом. Собранные «морковки» торчали из порванного милтековского «типа тактического» рюкзака. Остатки мотопехотной роты, самопроизвольно выстроившиеся возле позиции СПГ, готовились… та непонятно к чему. Просто делали все, что могли сделать сейчас, то, что забилось уже куда-то очень глубоко: «Что бы ни происходило — бери зброю и будь готов хер знает к чему».
Автоматы, ГПшки и РПГ ничего не могли решить в этой ситуации, и все равно вытащенный в армию пересічний мобилизованный как-то очень быстро привыкал к оружию. Я окинул взглядом арсенал, зачем-то потрогал ремень своего автомата, пошатал вставленный магазин и ничего не сказал. А что тут говорить? Люди вышли воевать. Дым сгоревших пороховых рассеялся, но воздух стал наполняться дымом сигарет, словно Донбасс не мог допустить, чтобы его воздух наконец-то, хоть на один день, стал чистым.
— А где Вася-Механ? — задал я с виду невинный вопрос. Бэха спокойно гребла по полю домой, недалеко от меня маячил Немец, кутаясь в жидкий военный бушлат, а значит, шешарик разведки оказался в непосредственной опасности. Вася и его кулек «Алокозай» с ключами на «все» являлись для всей не нашей техники прямой и явной угрозой.
Угроза вылезла из-за пригорка и безмятежно улыбнулась. Вот за что я любил нашего механа, так это за то, что все мечты Васюма были написаны в его маленьких, но честных глазах, и мечты эти были бесхитростны, неприхотливы и оттого еще более прекрасны. В мечтах своих Васюм уже скрутил «лишнее» с чужой машины, поехал вместе со мной в нашу РМТЗ, там вковтнул пиисяшку с механами, потом затеял меновую торговлю, потом еще пиисяшку, пока я бы сидел с равистом и «бил» номера зброи (два автыка «не бились»), потом прошелся бы по автопарку, неслышной тенью возникая возле машин и без стука и звяканья наполняя бусик какими-то грязными железяками, пластмассовыми коробками, фарами, жгутами разноцветных проводов, тросиками и вообще не понятными мне загогулинами. Потом бы мы заехали в магазин, где Вася был бы вознагражден за труды свои праведные и тяжкие литровкой дешевого мерзкого пива за мой счет и дремал бы в продуваемой всеми ветрами машине по пути обратно на террикон. Вася был мечтателем, смертельно опасным для тех машин и механизмов, которые он у себя в своей лохматой голове заносил в раздел «то не наші», и кои честно считал своей законной добычей.
— Я тут, я нічого не брав, — проворковал Вася и улыбнулся. Все заржали… и меня продрало по спине когтями специфического, привычного и опасного звука.
Шшшииииуууу… Раз. Два. Тр…
Мина упала, когда бэхе оставалось метров триста до трассы и пятьсот — до нас. Тяжелая металлическая «рыбка» взметнула замерзшую землю метрах в ста вправо от бэхи, и сразу следующая — чуть ближе. Машина мгновенно вильнула, взревела стареньким двиглом и рванула вперед, к выезду с поля на трассу. Выезд был один, а слева и справа были насыпи… ааа, бля, неважно. Съезд был у сепаров пристрелян, и сейчас там наш флагман бронетехники и приловят.
— Огонь! — Кажется, мы одновременно с Мастером проорали-выплюнули это слово куда-то вверх, и тут же: — Стоп! Дальность тысяча пятьсот, вправо… вправо… ориентир два и вправо полоборота! — Это уже я. Зачем-то. Зачем? Бах! Бах. Еще две мины. Ближе к переезду. Бэха опять вильнула. Так, так… не тупи, Мартин. Зачем я сказал Шматко перенацелить гранатомет?
— АГС! Ориентир два, на все деньги (вот привязалось!). Вали, Иваныч, вали в темпе! Шматко, работай! — А вокруг бегали люди. Слетел плащ с АГСа, закрутился верньер, усатый пожилой Иваныч налег на черные ручки — и АГС часто-часто застучал, вывешивая в эфир череду маленьких злых цилиндриков. Бах! Почему-то одна мина и опять мимо.… И тут я понял, почему скорректировал огонь. Не видно от сепарского опорника переезда, значит что? Правильно. Корректировщик. Скорее всего, те, кто выходил в бочину разведке, не успел их перехватить, «занес хвост», чи как это правильно называется, и вышел на первую посадку, откуда прекрасно были видны и пустое поле, и бэха, и переезд, и передний край нашей позиции. Надо, надо было эту посадку захватывать… бля.
Уходили, кажется, беспрерывно воги, ухнул СПГ… На птур сесть? Нахер, не увижу я нихрена, просто ракету дефицитную потеряю… Косим, косим посадку в лучшем стиле «тупой аватарной пехоты», пытаясь осколочками из насеченной стальной проволоки нащупать теплую кожу сепарских корректировщиков. Вспух разрыв ОГ-9 среди голых черных веток посадки, почти там, где я хотел, сейчас Шматко начнет накидывать… и быстро закончит. Осталось пять выстрелов… уже четыре.
Бах! Опять одна, и в то же место, что и раньше… Может, залегли и не корректируют? Может (Боже, хоть бы так было!), зацепили кого? Ну, бля! Нам бы выиграть сколько — минуту?
Две? По нам они навалят — ну, и нехай, мы вкопанные, бэха, приехавшая в капонир, почти неубиваема, разве что прямым попаданием…
Мне казалось… иногда все это мне казалось. Мне казалось, что улитка на АГС-е менялась, пока воги еще висели в воздухе, мне казалось, что тяжелая железяка едва ползет по полю, мне казалось, что все или замерло, или несется в диком темпе. И еще мне постоянно казалось, что я что-то забыл, упустил, проебал… и на самом деле так оно и было. Мне казалось, что в следующий раз я буду умнее, предусмотрительнее, аккуратней и смелее. Но вот приходил следующий раз — и я снова что-то проебывал, забывал проверить, учесть и запомнить. Бах!.. Туда же… Дебил. Обычный мобилизованный, ни разу не военный, дебил, которому почему-то вдруг в тридцать пять лет доверили кучу людей, зброи, техники и коммандера, который уебал на бэхе на восток, оставив это все на меня. И надо это… как-то вот сейчас выебну… исхитриться и не проебать оказанное высокое, мля, доверие.
И я заорал. Вдруг. И заорали все. Мы кричали, разрывая себе горло, как будто наш крик мог что-то решить в этом отрезке времени и пространства. И бэха, чуть не взлетев, перевалила через переезд, скачком пересекла трассу и вышла на почти прямые двести сорок метров до позиции… Бах… И снова туда же… Орал Шматко, зачем-то роясь в пустом ящике от выстрелов, орал вечно невозмутимый Мастер, набивая ленту для АГС-а, орал Немец, комкающий в ладонях какие-то перчатки, орал наряд, орали все — и в хриплом крике, взлетевшем над взводным опорным пунктом, было такое ощущение счастья, силы, радости и наслаждения жизнью, что смолкло абсолютно все, мир замер в своем вращении, прислушавшись к двум десяткам хриплых голосов, сумевших этим криком достучаться прямо до Бога.