Чтение онлайн

Окончательное решение возвращаться домой товарищи приняли в конце октября, когда узнали о том, что войска коммунистов вытеснили колчаковскую армию с территории всего Ишимского уезда. Эту новость им сообщил брат Надира, Салават, который жил на берегу Иртыша в ауле Абаул. Дождавшись устойчивых ноябрьских морозов, когда корка льда могла выдержать лошадей с конниками, тепло попрощавшись с жителями аула, 12 ноября отряд молодых парней выдвинулся в сторону деревни Вершинская, через которую лежал путь до села Викулово, а там до родины было уже рукой подать. В общей сложности молодцам предстояло преодолеть по буреломам тайги более ста пятидесяти вёрст тяжёлой и опасной дороги. Благодаря заботе Надира, обеспечившего их провиантом на несколько дней, они объезжали все населённые пункты и кордоны, стараясь не привлекать к себе внимание местного населения. И лишь тогда, когда очередным ранним утром оказались недалеко от деревни Буньково, что в 25 вёрстах от Большого Сорокине, Губин предложил: «В деревне живёт моя тётушка и она наверняка знает, что творится в нашем селе. Мне необходимо заглянуть к ней, а вы пока здесь в лесу отдохните». «Ты смотри, поаккуратнее там будь. А то неровен час, загребут тебя красные или колчаковцы», – предупредил друга Степан. «Не беспокойтесь! Я мигом обернусь», – ответил Василий и дёрнул поводья. Воронко словно ждал этой команды. Встрепенулся и сорвался на крупную рысь.

Заметив входящего в калитку племянника, Марья Васильевна даже и не сразу поверила своим глазам. «Батюшки, да неужели Васятка пожаловал к нам? Откуда он взялся в такую рань? Ведь Иван сказывал, что он где-то в болотах скрывается», – высказалась вслух пожилая женщина и кинулась открывать в сенях двери. «Моё почтение вам, тётушка! Не ждала, поди, меня, думала наверное, что уже на белом свете нет? А я вот, как видишь, жив и здоров», – радостным голосом произнёс Василий. «То, что жив, знала, а вот, что здоров, нет. Ну, заходи быстрее в избу, я хоть тебя на свету огляжу». «Я к вам ненадолго, тётушка. Меня в версте от сюда товарищи поджидают. Придёт время, мы ещё потолкуем про мою и вашу жизнь, а сейчас я бы хотел узнать, какая власть и какие порядки существуют в волости». «Какая сейчас власть в волости – мы и сами не знаем. Эти трижды проклятые народом колчаковцы сбежали, а кто их место занимает – мы не ведаем. Сказывают, опять коммунисты возвращаются. Но пока их не очень-то и видно. Может быть, в Большом Сорокине какие новости есть об этом», – ответила тётка Марья и тут же спохватилась: «Ты, поди голодный, а я тебя баснями кормлю?». Зная, какая его тётушка хлебосольная и мастерица на все руки, чтобы не обидеть её, Василий попросил: «Ты мне хлебушка и сала немного своего в дорожку дай. А мы с товарищами в лесу перекусим». «Может, сам-то здесь поешь? Гусиный супчик только что сварила и картошка жаренная с грибами готова», – не отставала Марья. В это время в горнице с полатей соскочили сыновья тётушки – Иван и Николай, которым не было ещё и шестнадцати лет, и увидев брата, набросились на него с расспросами. Поняв, что встреча затягивается, Василий посмотрел на тётушку: «Я к вам приеду, как только дома побываю и стариков успокою. А сейчас должен возвращаться к товарищам». По-бабьи всплеснув руками, Марья схватила со стола матерчатый мешок и стала накладывать в него продукты.

Поджидавшие с нетерпением товарищи, как только Василий оказался рядом, засыпали его вопросами. Но не имеющий достаточной информации, ответить на многие из них он не смог. «И что нам дальше делать? А вдруг в Большое Сорокине вновь вернулись белые?» – спросил Афоня Стрельцов. Наступила продолжительная тишина. Слышно было как стучит по сухому дереву дятел да пофыркивают лошади. «Будем добираться по лесу, вдоль дороги, а недалеко от Стрельцовки затаимся. Ну, а ночью я наведаюсь к родителям и всё выясню», – принял решение Аверин, которое поддержали и остальные, но только не Петр. «Может, рвануть отсюда домой через Рюмиху?» – предложил он Григорию и Афоне. «А ты знаешь, кто там хороводит? Вот то-то и оно. Нет, лучше вместе до Большого Сорокине добираться будем, а потом видно будет, что делать», – возразил Знаменщиков Григорий. На этом разногласия закончились. Перекусив привезённым Василием хлебом и салом, запив ядрёным квасом, парни враз повеселели, окрепли в решимости и выдвинулись вперёд. Шесть дней и ночей пробирались они по таёжным тропам и болотной гати, мёрзли от рано наступивших холодов и просыпались под одеялом снежного покрова. И вот осталось только двадцать пять вёрст, которые отделяли их от родного порога. Спугивая в осиновых зарослях зайцев, поднимая на крыло куропаток, заставляя притаиться в чаще берёзовых колков лосей и косуль и нервируя волков и лисиц, крадущихся за своей добычей, молодые сильные парни лёгкой рысью преодолевали это расстояние.

Уже затемно, объехав правой стороной деревню Стрельцовку, отряд продвинулся вперёд ещё версты три и остановился на опушке берёзовой рощи. Для Суздальцева это место было хорошо знакомо. Здесь, между двух лесопосадок, располагался земельный надел его семьи. Егор с детства участвовал во всех крестьянских заботах. Пахал, косил, собирал урожай и даже охотился с отцом на косачей и зайцев. Поэтому, он, как только с товарищами появился на этой территории, предложил: «Там, на краю колка, мы с батей всегда сооружали шалаш, в котором во время полевых работ проживала наша семья. Если он не разрушен, мы можем в нём укрыться и отдохнуть, пока Степан будет ездить домой». Беглецам и в самом деле повезло. Шалаш был в хорошем состоянии, способном выдержать любые капризы осенней погоды. Парни спешились с коней, привязали их поводьями к берёзе, разнуздали и поставили перед ними торбы с овсом. Перекинувшись со Степаном напутственными словами, они залезли во внутрь шалаша и улеглись на толстую сенную подстилку. А уже через мгновение крепко спали, вдыхая в себя сладкие запахи клевера, визиля и прошедшего лета.

Степан вернулся под утро. На его лице в предутреннем рассвете друзья заметили довольную улыбку. «Если Аверин улыбается, значит, наши дела не такие уж и безнадёжные», – первым среагировал на появление товарища Пётр. «Ты угадал, чалдон пинигинский. Уже более десяти дней прошло, как части 51 – й стрелковой дивизии красных выкинули колчаковцев из Ишимского уезда, и те, забрав с собой своих соглядатаев, отступили в сторону Омска. Теперь в селе пока безвластье. Правда, коммунисты создали волостной ревком из трёх человек, но других сил у них в Большом Сорокине нет. Думаю, что это временное затишье, так как большевики заняты борьбой с остатками карательных отрядов Колчака и выдворением с сибирской железной дороги военных эшелонов с чехословацким корпусом. Поэтому, нам повезло, что мы вернулись домой именно в этот период», – подробно рассказал Степан о ситуации в их родном селе, волости и уезде. И более не медля ни минуты, парни вскочили на коней и на махах рванули на встречу с родными и близкими.

За, без малого, год, в жизни семьи Василия произошли заметные изменения. Особенно это было видно на лицах отца и матери. Они словно на десять лет постарели. Да и сёстры не были уже такими хохотушками и непоседами, а стали не по годам сосредоточены, рассудительны и осторожны. Позже, когда брат узнал о тех испытаниях, какие вынесли они за это время, его сердце сжалось в комок от жалости и сострадания к ним. Нагайки колчаковских карателей, которые прошлись по их юным телам, не плоть изуродовали, а погубили юность, детскую наивность и веру в человека, которого создал Бог. В карих глазах сестер не было видно тех весёлых искорок, какими они его встретили после возвращения со службы. И самое главное, что угнетало сознание Василия, они пострадали из-за него, хотя и не знали, где он находился. «Сволочи! Гады! Как только у карателей рука поднялась на эти безобидные создания? Они же ещё совсем дети, которые только-только входят во взрослый мир! Будьте вы прокляты, звери!» – негодовал Василий. Но пострадали не только члены семьи, а и хозяйство резко оскудело. Из всего, что было на момент мобилизации Василия в колчаковскую армию, в пригонах осталось несколько голов овец, одна корова, престарелый мерин, бычок, боров и десяток гусей. Всю остальную живность каратели забрали за его дезертирство из их армии. Но для Василия было главным не потеря наживаемого добра, а физическое и моральное унижение, которому подверглись самые близкие люди. «Даст бог, хозяйство мы с тятей восстановим, а вот как вернуть к прежней жизни сестёр?! Попались бы мне эти лампасники на узенькой дорожке, я бы из их грудей руками сердца вырвал!» – горячился брат, для которого ранее ненависть к людям была не свойственна.

С возвращением сына домой, жизнь стариков Губиных стала вновь приходить в человеческую норму. Уже через три дня отец запряг единственного мерина в сани и посадив детей, выехал в сторону земельного надела, где ждали своего часа две необмолоченные скирды пшеницы, чудом уцелевшие во время отступления белых, которые жгли всё подряд, чтобы только не досталось красным. Почти неделю они потратили на обмолот и перевезку зерна домой, в опустошённый колчаковцами амбар. «Ну, теперь, старуха, мы зиму должны пережить. На еду точно хватит. Даже скоту, в перемешку с картошкой, можно будет варить. А вот на семена мало останется. Придётся в Большое Пинигино к родственникам на поклон ехать», – доложил Иван Васильевич жене. «Давай сначала до весны доживём, а там видно будет, что делать. А то опять поменяется власть. Тогда нас уж точно никто не пожалеет», – осторожно ответила Евдокия Матвеевна, которая всё ещё не верила в то, что её любимый сынок рядом. Но как бы тяжело семье ни было, она с надеждой стала всматриваться в будущее.

В конце января 1920 года советская власть в Большесорокинской волости стала заметно укрепляться. В крупных деревнях вновь появились сельские советы, организовались партийные ячейки, а в центре создались волостные совет, ревком и милиция. Новое начальство состояло в основном из людей сторонних, и только глава волсовета – Суздальцев Иван Данилович – который вернулся в село вместе с частями красной армии, был местным. Это был уважаемый жителями и новыми властями человек, поэтому возражений против его кандидатуры сельчане не испытывали. Да и члены волостного ревкома особой ненависти не вызывали у них. Единственным раздражителем, который нервировал людей, был участковый милиционер Зайчиков Пётр. Он был из села Преображенское, которое находилось в 25 верстах на северо-запад от Большого Сорокине, а родился в Курской губернии, перебравшись с родителями в Сибирь по столыпинской реформе. Его крупные габариты и неряшливый вид заставляли девушек брезгливо отворачиваться от него, а мужиков зубоскалить над ним. Словно мстя местным жителям за это, Зайчиков грубо и бесцеремонно вмешивался в личные дела каждой семьи и обо всех подозрительных наблюдениях докладывал своему начальству в уездную милицию. Особенно предвзято он относился к тем, кто был мобилизован в колчаковскую армию. Они у него были на отдельном счету и он постоянно следил за их поведением. Когда в первый раз Василий увидел Зайчикова, даже присвистнул от удивления. В волостном милиционере он признал того самого мужика, который своим храпом не давал ему спать в Викулово и с которым они чуть не подрались. Милиционер тоже узнал Губина и в его сознании появилось желание отомстить обидчику.

Прошло дней десять после этой встречи, когда волостной милиционер стал приглашать к себе по очереди всех молодых мужчин, насильно мобилизованных в колчаковскую армию или добровольно вступивших в неё. В общей сложности таковых по волости набралось человек сорок. А так как Зайчиков Пётр был полуграмотный, все разговоры, которые он вёл с бывшими бойцами белой армии, записывал секретарь сельского совета Стулов Степан. В детстве он учился вместе с Василием и Степаном Авериным в церковно-приходской школе и был их товарищем, поэтому о многом, что замышлял милиционер, они узнавали первыми. Когда очередь встретиться с волостным милиционером дошла до Василия, то он уже был подготовлен к разговору. И сразу после небольшой формальности, уверенно спросил Петра: «А ты, у колчаковцев разве не служил? Мы же с тобой рядом в Викулово на полу спали. Да и в Усть-Ишиме в расположении гарнизона я тебя вплоть до пожара видел. Когда же ты коммунистом успел стать?». Лицо милиционера побагровело, скулы зашевелились, а глаза налились кровью как у быка. Да и внешне Петр был похож на это упрямое животное. «Ты кто такой, чтобы мне вопросы задавать? Кому положено, тот знает всё и доверяет мне. Ты, лучше о себе расскажи. Поведай, сколько моих братьев красноармейцев загубил? Сколько бедных хат разорил и сжёг со своими хозяевами? И почему не побёг вместе с ними на восток? Вот о чём я хочу от тебя услышать», – со злостью прорычал Зайчиков. «Нет на моих руках загубленных душ ни белых и ни красных. Слава Богу, отвёл он от меня этот страшный грех. И из чужих изб я ничего не выносил. Так же, как и мои товарищи по несчастью. А вот наши семьи от колчаковских псов настрадались. С первого дня насильной мобилизации в белую армию, я только и думал о том, как из неё сбежать. Представился случай – мы это сделали. И хотя в укрытии тоже несладко было – часа освобождения родной земли мы дождались», – спокойно ответил Василий. «А почему в Красную армию не пошли, чтобы побыстрее освободить эту землю? Отсидеться решили? Пусть, мол, другие кровь проливают, а мы потом целыми и невредимыми домой вернёмся и продолжать жить спокойно будем? А, может, и врёте вы, что в болотах скрывались? Это мы ещё проверим, а пока существуйте, но помните, что в любой момент за вами могут прийти», – пригрозил Пётр. Подписав протокол допроса, который вёл Степан Стулов, Василий вышел на крыльцо и тихо выругался: «Самоход сраный. Наверное у самого рыльце в пушку, поэтому выслуживаешься перед новой властью?». И уже направляясь в сторону дома, передразнил милиционера: «Почему в Красную армию не пошли? Отсидеться решили? А на кой нам Красная армия и комиссары-горлопаны? Насмотрелись мы на них в Петропавловске. Им власть над народом нужна, чтобы потом жить припеваючи. Крестьянским-то трудом их кнутом не заставишь заниматься. И зачем сибирскому мужику такие дармоеды?».

Зима в тот год была малоснежной и очень холодной. Поглядывая на небо, старики ворчали: «Может, хоть в марте снежка Всевышний подбросит. А то влаги в земле совсем не останется. Тогда и урожая обильного нечего ждать». Но прошёл март и наступил апрель, а сугробов так и не появилось. И только в период весеннего половодья побаловали проливные дожди, которые не только прибавили влаги, но и ускорили таяние снегов. А вскоре наступило время весенних работ. И снова, как сотни лет подряд, жизнь крестьянская забурлила людским половодьем. Каждая весна в жизнь человека вносит надежду, какую не вносит ни один период года. И не только природа в это время года обновляется и прихорашивается, но и душа человеческая поёт новую музыку, щемящую своей сладостью сердце и кружащую до пьяна голову. Единственное, что огорчало большинство крестьян, это нехватка семенного зерна. Многие семьи были вынуждены резко сократить посевные площади.

Губиных эта проблема тоже задела. Из семнадцати десятин пахотной земли они смогли засеять только десять. А остальную часть пустили под пары в надежде получить на ниххороший урожай в следующем году. Ивана Васильевича возвращение сына домой вновь вдохновило на укрепление своего хозяйства и повышение материального достатка. Прибывая в хорошем настроении, он говорил жене: «С Василием нам сейчас не только семнадцать десятин по плечу, но и ещё с десяток сможем осилить. Вот за лето раскорчуем мелкий осинник, а в следующую вёсну засеем. Ноне нам необходимо заготовить больше сена, чтобы в зиму увеличить поголовье живности». «Бог поможет, справитесь. Главное, чтобы Васеньку никто и никуда не забрал. В селе говорят, что всех, кто служил у Колчака, посадят в тюрьму», – озабоченно произнесла Евдокия Матвеевна. «Слушай побольше сплетниц, они тебе и не о том расскажут. У нас две девки на выданье. Скоро приданое запросят. Да и Василий должен невесту подобрать себе достойную», – высказался Иван Васильевич.