Чтение онлайн

В Большом Сорокине Василий появился под утро. Узнав от матери, что отец и сёстры в поле на стану, он не стал ложиться спать, а прихватил приготовленные Евдокией Матвеевной продукты, сел на Воронко и поехал к ним. Пока добрался, на улице уже рассвело и для хлебороба начался рабочий день. Зная о результатах поездки делегации в город, Иван Васильевич не стал выспрашивать у сына подробности, а предложил ему немного отдохнуть: «Ты чо это такой квёлый? С дороги поди шибко устал? Вон падай в шалаш и поспи немного». «Некогда сейчас отдыхать. Зимой высплюсь», – ответил коротко сын и выпив половину крынки молока, направился к ручной молотилке. Но как только закончился день и настало время отдыха, Василий даже не успел поужинать, как сморил сон. Сёстры хотели его разбудить, но Иван Васильевич цыкнул на них: «Пусть спит. Для него сейчас сон дороже хлеба». Только на следующий день отец попытал сына о поездке делегации в город. «А в каталажку-то вас за что сажали?» – спросил недоумённо отец. «Видно не понравилась большакам наша просьба. Если, говорят, мы всем будем снижать задания, то советские люди в Москве с голоду помрут». «Почему раньше не помирали? Кто-то их ведь кормил?». «Раньше кормить было кому. Всё крестьянство Расеи на Москву, Петроград и другие города работало. А ныне некому стало хлебушек растить. Вот уже сколько лет воюем друг с другом». «А ты почему не вернулся со всеми домой?» – словно только сейчас вспомнил, спросил Иван Васильевич. «Товарища по воинской службе встретил, вот и побалякали малость», – схитрил сын. Но Ивана Васильевича его ответ устроил и уже озабоченно он произнёс: «Как будем выполнять эту зерновую развёрстку – ума не приложу. Сколько ни думаю, ни считаю – даже половины нам не удастся покрыть». «А может гнев на милость советская власть сменит? Выжмет из крестьян всё, что можно, да и отстанет. Не будет же она всех поголовно расстреливать за невыполнение задания? Тогда кто же будет землю обрабатывать да пшеницу выращивать? Коммунисты? Так они, кроме как командовать простым народом да сытно жрать, более ничего делать не умеют», – попробовал успокоить отца Василий. «Всех расстреливать не будут, а самых отстающих в сдаче зерна могут и к стенке поставить. В угрозу другим», – сказал отец. «Могут! У этих людей рука не дрогнет», – согласился Василий, вспомнив почему-то курчавого в очках мужика из продкомиссии.

Обмолот своих десятин Губины закончили до ноябрьских холодов. Несмотря на тяжёлые летние климатические условия, урожай они собрали неплохой. Часть зерна, которую планировалось пустить на семена, личное пропитание и на корм скоту, они вывезли домой и ссыпали в сусеки амбара и погреб. Около ста пудов оставили на всякий случай в скирде необмолоченными, а всё что осталось – отвезли на железнодорожную станцию и сдали под расписку уполномоченному комиссару по продовольствию. Такого зерна у них набралось всего четыреста пудов. Где остальные шестьсот брать, чтобы выполнить развёрстку, Губины не знали и стали выжидать реакцию властей. А в первых числах ноября помощь в уборке урожая попросила пинигинская родня. Отправляя сына и дочерей, Иван Васильевич напутствовал: «Вы смотрите там, не посрамите меня. Работайте, как все чикирёвские. Да и вечерами особо не вошкайтесь с местными. В Пинигино парни всегда были бедовые. В момент обрюхатят. Ты, Василий, смотри за сёстрами». «Скажешь тоже, тятя! Мы чо – маленькие? Скоро уже по шестнадцать лет исполнится», – возразила самая смелая из сестёр – Евдокия. «Но, но! Не перечь мне! А то, враз опояской по мягкому месту огрею. Ишь, какая взрослая нашлась! Передай Василий Лисафиде, что она в ответе перед нами с матерью за сестёр будет», – строго приказал Иван Васильевич. Оказывая помощь родне, он преследовал и корыстную цель: «У Чикиревых под зерновыми десятин пятьдесят засеяно, не меньше. Может, случиться так, что весной придётся обращаться к ним за семенами. Разве откажут они мне в этом, если мои дети им в обмолоте помогут».

Но не успели ещё подвести итоги выполнения задания по первой продразвёрстке, как в волисполком пришла депеша, в которой параллельно с государственной, объявлялась внутренняя развёрстка, то есть извлечение излишков, оставшихся у кулаков, середняков и бедняков сверх количества по выполнению развёрстки и удовлетворения своих нужд по норме. Причём эта норма была понижена с 13,5 пудов на человека в год до 9. А буквально через неделю пришла грозная телеграмма с приказом № 59 Тюменского губисполкома советов и губпродкома о развёрстке на шерсть. В ней все крестьянские хозяйства должны были сдать не только овечью шерсть, но и готовые носки и пимы, а также полушубки и тулупы. Эти два известия всколыхнули жителей села и всей Большесорокинской волости. «Мужики, чо это деется на белом свете? Мы по первой развёрстке никак не можем рассчитаться, а нам уже дополнительную подсовывают. Да ещё и стричь овец в такой холод заставляют. Так ведь они же в первый мороз застудятся и подохнут!» – выкрикивал Чечулин Егор Кузьмич, уважаемый в селе человек. «Надо идти к Суздальцеву, пусть он толком объяснит, почему это безобразие творится», – предложил Нестеров Никифор, зажиточный крестьянин. Однако от своего односельчанина внятного ответа они не получили. Он сам находился в недоумении от такого давления со стороны власти. «Ты скажи, председатель, разве можно у человека взять то, чего у него нет и не будет?» – допытывались разгневанные мужики. «Но вы поймите, Красная Армия вынуждена сражаться за Советскую власть и зимой, а тёплых вещей ей не хватает. Вот и собирают большевики их с миру по нитке», – попробовал Иван Данилович объяснить народу. «А о чём летом большаки думали? Считали, что до холодов с белой гвардией разделаются? Хозяева, мать их за ногу», – возмущался Нестеров Никифор. «Ты, Андреянович, поаккуратней будь со словами. А то не ровен час угодишь в каталажку», – предупредил его председатель. «А уж лучше в каталажку, чем от голода и холода помереть», – огрызнулся тот. И может, ещё долго бы митинговали мужики перед волисполкомом, но в толпе неожиданно появился Зайчиков и пригрозил: «Будете саботировать решения советской власти, я вас всех в Ишим переправлю». Мужики с ненавистью посмотрели в его сторону и стали постепенно расходиться по домам. А тучи над ними стали всё быстрее и плотнее сгущаться.

Из официальной хроники

28 октября Тюменский губисполком советов и губпродком выпустили обязательное постановление, в котором говорилось:

«В соответствии с постановлением третьей сессии ВЦИК от 27 сентября на продорганы возложена боевая задача выполнить все развёрстки продовольствия и сырья не позже 1 декабря. Однако, несмотря на неоднократные разъяснения up аспоряжения, многие волостные и сельисполкомы не усвоили своих задач и задач, стоящих перед советской властью, производят раскладку по платёжным душам, на двор, или шаблонно, подесятинно, не принимая в расчёт мощность каждого хозяйства и классового деления (населения). Посему губисполком и губпродком постановляют:

1. Там, где проведена хлебная развёрстка по платёжным душам или на двор, то таковую раскладку отменить и предложить провести снова в течении 48 часов, строго руководствуясь следующими методами: а) разграничив общество на три группы: кулак, середняк и бедняк б) в первую очередь раскладывать на кулака, отчуждая все его излишки для государственной развёрстки; в том случае, когда продовольствия не хватает, раскладывать на середняка, и в исключительных случаях производится раскладка для внутреннего снабжения местного неимущего населения на бедняка, но с непременным условием оставлять последнему в его хозяйстве норму, указанную в инструкции от 8 сентября с.г.

2. Некоторые волостные и сельисполкомы до сего времени не произвели раскладку среди общества – первое – и по отдельным хозяйствам – второе, мотивируя необмолотом хлеба. Приказываем под личной ответственностью предволисполкомов и предсельсоветов, не дожидаясь обмолота, тотчас же произвести раскладку на отдельные хозяйства, вручив каждому повестку с указанием количества подлежащего к сдаче хлеба, после чего составить список, который представить в продконтору.

3. Все волисполкомы и сельсоветы, не проводящие развёрсток по принципу классового деления, будут рассматриваться как защитники интересов кулацкого элемента и враги советской власти.

4. За неисполнение настоящего постановления виновные будут предаваться суровой ответственности преданием суду и конфискацией всего имущества.

5. Означенное постановление входит в жизнь немедленно по получении его на месте.

6. Означенное постановление надлежит вывесить на видное место. Зампредгубисполкома С. П. Агеев, губпродкомиссар Г. С. Инденбаум». А уже 30 октября Инденбаум выехал с инспекторской проверкой в Ишимский уезд и после ознакомления с обстановкой по выполнению продразвёрсток на месте издал приказ № 1.

Второго ноября в кабинете уездного предиспокома совета Ивана Яковлевича Кузьмина собрались товарищ председателя Горностаев Д. И., член совета Симонов А. В., член и ответственный секретарь укома РКП(б) Жилкин Г. Т., начальник уездной милиции Тягунов Г. А., начальник политбюро Ошар Е. И., заведующий уземотделом Морев П. Н., которые заслушали секретаря Никифорова о состоянии дел в ряде волостей с выполнением продовольственной развёрстки. Из его сообщение было видно, что в ряде волостей, том числе и Большесорокинской, она шла очень слабо, а волости Аромашевская, Евсинская и Кротовская и вовсе отказались её выполнять. «Плохо, товарищи, что представители советской власти и партийные работники в этих волостях не пользуются авторитетом и не работают с крестьянами. Если такими темпами мы будем и дальше работать, то к установленному сроку продразвёрстку не выполним. Да и выполним ли вообще. Поэтому, я хочу выслушать мнение каждого из вас», – предложил Иван Яковлевич, двадцатипятилетний коммунист, который ещё полгода назад работал на балтийском заводе в Петербурге и имел трёхклассное образование. Слово взял товарищ Горностаев Дмитрий Иосифович, тридцатилетний коммунист. «Товарищи, мы с вами должны поступать согласно приказа № 1 от 30 октября с.г. тюменского губпродкомиссара Гирша Самуиловича Инденбаума, который подробно расписывает наши действия на период выполнения развёрстки», – предложил он. «Но в этом приказе есть то, что может взбудоражить крестьян. Вот, например пункт четырнадцатый гласит: «В случае отказа волости или села выполнить развёрстки, то в таких случаях раньше, чем приступить к подворной развёрстке, прежде всего производить аресты предволоисполкомов, если это происходит во всей волости, или председателей советов, если деревня, а также арестовывать самых зажиточных кулаков как заложников. В случае, если после этого не поднимается выполнение развёрсток, то в таких случаях компродконторы допускают подворное изъятие, а не учёт. Такое изъятие должно быть самое беспощадное и наложенные развёрстки должны быть взяты с плюсами, дабы показать деревне власть рабочих и крестьян». «Вы – что, считаете, что сибирский мужик совсем забитый? Среди них есть и те, кто подкован в политике не меньше нашего», – предупредил начальник уездной милиции Тягунов. «Предлагаешь не выполнять постановление ВЦИК и приказ Инденбаума?» – с ехидцей спросил Жилкин. «Я никого не призываю не выполнять постановление ВЦИКа и приказ губернского начальства, просто предупреждаю, что могут произойти волнения крестьян», – спокойно ответил главный милиционер уезда. «Ладно, прекратим споры. Я согласен с товарищем Горностаевым. Нам всем необходимо включиться в работу по выполнению постановления ВЦИКа и этого приказа, так как ответственность за его исполнение лежит на уездных продкоме и продконторе», – подвёл итог совещанию Иван Яковлевич Кузьмин. А это означало, что давление на крестьян ни только не снизилось, а, наоборот, в разы усилилось.

17 ноября, одержимый революционным порывом и жаждой больших побед, Г. С. Инденбаум послал телеграмму в Москву на имя члена коллегии Наркомпрода Л. М. Хинчука. В ней говорилось:

«1. После объявления всех 34 развёрсток губпродком приступил к проведению в жизнь принципа классового деления. В основание деления населения положена мощность хозяйства: бедняки – лица, не имеющие хозяйства, середняки – к ним отнесены лица, имеющие хозяйства, не пользующиеся наёмным трудом, к кулакам – лица, пользующиеся наёмным трудом в целях извлечения выгод для себя. 2. Издано обязательное постановление о порядке проведения развёрстки по принципу классового деления, каковое отсылается Вам почтой. Об обязательном проведении в жизнь принципа классового деления распоряжение дано недавно, почему результаты окончательно не выявились. Местные власти, большинство населения пока относятся отрицательно к этому принципу. Проведение его в жизнь потребует применения решительных мер, ибо добровольно не привьётся. 3. Поручено контролировать проведение принципа классового деления продконторам упродкома, инструкторам, местным властям. 4. Имеются донесения завпродконторами, инструкторов о нежелании населения принять принцип классового деления. 5. Работа по проведению принципа не закончена, взыскания не налагались. Вели принцип классового деления окончательно населением не будет принят, то Рубпродком примет меры для проведения его в жизнь».

Так, силовым напором, коммунисты разделили сибирских крестьян на классы и создали прецедент для борьбы между ними.

Василий и сёстры работали на полях своего дяди более трёх недель. Вместе с большим семейством Семена Матвеевича, они от темна до темна, невзирая на дождь, холод и снег, занимались уборкой урожая зерновых и картофеля. Часть урожая Василий, Петр и два его младших брата увозили на заготпункт – в счёт сдачи продразвёрстки, часть – ссыпали в просторные амбары, а часть прятали в лесных сторожках и подземных погребах. И не только глава семьи Чикиревых старался часть зерна и необмолоченные скирды укрыть от постороннего глаза, но и остальные семьи этой зажиточной деревни сознательно шли на невыполнение развёрстки, дабы не оставить себя и своё подсобное хозяйства зимой без хлеба и корма. Да и о весне следующего года они помнили. Ведь жизнь не заканчивалась и надо было думать о будущем. Но в середине ноября жители деревни узнали, что их поделили на классы и они стали отличаться друг от друга по принципу: богатый – враг советской власти, а бедный – друг и защитник её. Кулаков в Большом Пинигино оказалось пятнадцать семей, середняков – восемьдесят, а остальные десять попали в разряд бедняков. Эти семьи были малочисленные и не имели возможности держать своё домашнее хозяйство, поэтому вынуждены были идти в наём к крепким хозяевам и работать на их полях вплоть до уборки урожая. На свою долю они не жаловались, так на всю зиму обеспечивались работодателями необходимой сельхозпродукцией. Были и такие, которые не гнули спины на других, но зато вели аморальный образ жизни – бражничали и побирались. В число списочных кулаков попала и семья Семёна Чикирева. Сразу же после оглашения списка в деревне стали часто появляться волостной милиционер Зайчиков и тройка продработников, которые непосредственно руководили выполнением жителями всех развёрсток. И с каждым приездом их поведение становилось жёстче и нахальней. А ещё чуть позже, на всех разъездах появились вооружённые отряды войск ВНУС 61-ой стрелковой бригады, которые были обязаны предотвращать вывоз жителями деревни хлеба не по назначению и вспышки физических выступлений крестьянских масс. Немного освоившись в обстановке, бойцы и сами стали грабить местное население, отбирая у него тёплую одежду, обувь, фураж и продукты питания.

Вернувшись домой, Василий застал родителей в подавленном состоянии. «Чо случилось? Кто-то из родни помер?» – обеспокоился он. «С роднёй, слава богу, пока всё нормально. Все живы и здоровы. Комиссары нас замучили. Надысь ворвались на двор три молодых мужика, а с ними милиционер, и стали его обшаривать во всех уголках. Я у них спрашиваю, чо, мол, потеряли в моём дворе, а они суют под нос какую-то бумажку и говорят: «Ваша семья не выполнила зерновую развёрстку. Вот, пришли посмотреть, сколько вы зерна для себя припрятали». Я им отвечаю: «Так у нас нет излишнего зерна. Только себе да скоту на зиму оставили. А ещё семенное на будущую посевную заложили». «А пузо, мужик, у тебя не лопнет? Все сусеки в амбаре забил, да ещё, наверное, столько же припрятал. Так что заберём мы то, что ваша семья должна советской власти, а сколько останется – всё ваше будет», – сказывал их старший, а сам склабился, словно я ему ровня. Потом спрашивает: «Сами на заготовительный пункт отвезёте или мы свои подводы подгоним?». Я ему отвечаю: «Зерно я вам не отдам!». А он как заорёт на меня: «Кто тебя спрашивать будет, кулак недобитый! Скажи спасибо, что остальное хозяйство не конфискуем. Твой сын где служил? У Колчака? Вот то-то. Значит, он сознательный враг советской власти, а с ними у нас разговор короткий. Раз – и к стенке!». «Совсем сдурели люди. Ни бога, ни чёрта не боятся», – тяжело выдохнул Иван Васильевич. «А почё им бояться чёрта, если они сами порождение дьявола», – сказала печально Евдокия Матвеевна. «И чо, вывезли зерно, или оно ещё в амбаре лежит?» – спросил ошарашенный известием Василий. «Выгребли всё в тот же день. Привели соседа нашего пьяницу Савелия и Губина Никишку, которые с большим удовольствием затаривали мешки зерном и грузили на телеги. Почти сто пудов забрали. Слава богу, что в подпол и погреб не заглянули. А то бы совсем голыми оставили. Нам с тобой надо срочно ехать на деляну и перетащить в колок необмолоченную скирду. Неровен час и до них доберутся», – предупредил Иван Васильевич. «Хоть сейчас поедем. Всю ночь буду таскать снопы, чтобы этим коммунякам не достались», – ответил возмущённый Василий. «Сегодня ты, давай, отдыхай с дороги, а завтра пораньше выедем», – предупредил отец.