Чтение онлайн

Однако, ничего не произошло. Воздух был самый обычный, только не по-июльски холодный. Пахло деревом и пылью — с тех пор, как Меган слегла, в доме, кажется, никто не убирался.

Он вздохнул и пошёл, осторожно ступая, стараясь издавать как можно меньше звуков, чтобы не разбудить задремавшую смерть, к двери в гостиную.

Догорал камин. Было тепло, даже жарко. Запылённое окно почти не пропускало света, так что комната тонула в полумраке. После мрачного и вонючего подвала эта невзрачная гостиная показалась ему просторной и такой уютной! Однако, толстый слой пыли, который покрывал всё — стол, радио, полки, стулья, — и тропа, протоптанная Маклахеном в пыли на полу, навевали уныние.

Липси торопливо пересёк комнату и открыл дверь на улицу.

Он ожидал увидеть что угодно, но только не это.

Чёрно-пепельного цвета низкое небо застилало землю от горизонта до горизонта, а горизонт был так близок, что казалось, до него можно добросить камень. И до неба тоже можно добросить камень. Только сделать это никто Липси не заставил бы — уж слишком оно было страшным, это притихшее небо, и казалось, что если нечаянно потревожить его, оно немедленно обрушится на землю всей своей массой, под грохотание громов и ослепительные вспышки молний.

Всё терялось в мутной дымке — почти не было видно причала внизу, а море, такого же пепельного цвета, как и небо, сливалось с ним воедино, так что и не понять, где кончается одно и начинается другое.

В оглушительной тишине шаги Липси протрещали громом небесным. Бросив взгляд на землю, он увидел, что пожухлая серая трава ломается под ногами тонкими льдистыми иглами. Там и тут лежали пятна снега, мало похожего на снег, а скорей — на посеревший от грязи град. Этот град шелестел и хрустел при каждом шаге, но звуки не разносились — они отражались от плотной массы серого воздуха и метались вокруг, на расстоянии вытянутой руки, и быстро угасали. Цветы, - Липси помнил, что это должны быть цветы, - торчали из земли застывшими пепельно-ледяными скульптурами, хрупкими и страшными в своей неузнаваемости.

Он замер, чуть отойдя от крыльца, озираясь.

– Эй!
– произнёс через минуту, надеясь, что Маклахен отзовётся. Но голос увяз в трясине непроницаемого воздуха.

Было трудно, почти невозможно дышать. Воздух был так сух и напоён невесомым пеплом, что грудь буквально раздирало при каждом вдохе.

Он достал платок, прижал его к лицу, закрывая рот, ощущая на зубах вязкую грязь. Легче дышать не стало, но по крайней мере вдыхаемая масса была теперь не такой плотной.

Слева, в тумане, хлопнула дверь коровника. Звякнул замок. Появился в тумане силуэт Пирса Маклахена. Он шёл, ссутулившись, тяжело согнувшись, и вытирал ветошью руки. Лицо его было перекошено то ли болью, то ли усилием, которое приходилось делать, чтобы вдохнуть эту кашу.

– Что?
– спросил он, наткнувшись на Липси, и тут же лихорадочно закашлялся.
– Наслаждаешься видами, хохотун?

И, наступив Липси на ногу, не останавливаясь и не извиняясь пошёл к крыльцу. Липси только глупо пожал плечами ему вслед.

– Как там ваша коровка?
– крикнул он, когда Маклахен уже открывал дверь.

Хозяин что-то ответил, но Липси не расслышал в этой туманной гуще.

Он огляделся. Надо было идти в дом, но зрелище острова, тяжёлого неба и моря было таким завораживающим, что он нерешительно топтался на месте некоторое время, а потом, хрустя в густой тишине градом и ломкой травой, пошёл вокруг гостиницы.

Проходя мимо коровника, едва не подскользнулся и не упал. Ему стало страшно. Падать в этот ледяной пепел очень не хотелось.

Оторвав на минуту платок от лица, увидел чёрное пятно, которое образовалось на месте, где его рот с усилием втягивал воздух. Закашлялся и некоторое время стоял, отплёвывая густую мокроту и грязь.

Это была смерть. Надо было идти в гостиницу, спуститься в подвал, забиться там в самый дальний угол, уснуть... и проснуться лет через двести, когда всё уже кончится, когда последствия войны уйдут в прошлое, а земля снова приобретёт привычный вид.

Что-то попало под ногу — какой-то камешек... Ещё один... и ещё. Он присел на корточки, всматриваясь. И замер от ужаса.

Под ногами, на несколько метров, или десятков метров вокруг, лежали на земле замёрзшие, окоченевшие тела птиц. Целая стая птиц прос ыпалась с неба — давно, уже не меньше суток, наверное. Трупы были припорошены снегом и успели окоченеть до каменной твёрдости.

Липси резко поднялся, от чего чуть не упал тут же — голова закружилась, в глазах потемнело. Постояв, повернул обратно и быстро пошёл к крыльцу.

С неба вдруг рухнул на голову рёв и свист — внезапно и оглушительно. Невольно Липси повалился на землю, накрывая затылок руками, ожидая испепеляющего взрыва.

Но взрыва не последовало. Самолёт, - а это был самолёт, - проревел над головой, уносясь куда-то в сторону материка. Чей он был? Американский? Английский? Или китайский, который нёс очередную атомную бомбу?.. Хотя, нет, это был, конечно, не бомбардировщик — слишком низко и быстро он летел.

Прямо перед лицом Липси, перед глазами, торчал из земли надломленный стебель какого-то цветка. На маленьком листке застыла, скрючилась и засохла, почерневшей заиндевелой каплей смерти, божья коровка.

Жгучие слёзы проступили на глазах Липси, рот скривился в беззвучном плаче. Он перевернулся на спину и зарыдал в голос, наблюдая за бурой полосой, которую оставил после себя самолёт — словно в этой тьме, в черноте дыма и пепла, пролетел сказочный огнедышащий ящер, который испепелил землю вокруг и теперь унёсся дальше — сжигать, умерщвлять, уничтожать.

Он лежал так несколько минут — в растаявшем под его телом пепельном снегу, забыв о платке, сотрясаясь в рыданиях — грязный, жалкий обломок недавней жизни, в которую теперь верилось всё меньше и меньше.

Потом поднялся и поплёлся к гостинице.

А с неба вдруг посыпался снег — медленный, крупный и серый.

Последняя любовь, оказывается, может быть гораздо больней первой, которая должна быть несчастна по определению. Во всяком случае, последняя — безнадежна. Первая любовь — это в первую очередь надежда. Последняя — безнадежность.

Теперь Беатрис нисколько не сомневалась, что любовь её — последняя, и что именно в том смысле, который подразумевала Джайя на самом деле.

Хотелось плакать. Хотелось умереть прямо сейчас, чтобы не дожидаться того момента, когда смерть сама придёт за тобой. И очень было страшно остаться одной. Ведь если... если Ллойд...

Нет! Не надо думать об этом! Ты дура, что ли? Ты совсем сдурела, милочка?! Что ты себе позволяешь, какие мысли?!

Помыться бы... Самым мерзким в этом подвале было отсутствие возможности не только помыться, но даже просто умыться; отсутствие полноценного туалета и присутствие крыс.

Страшнее всего было в первую, бессонную, ночь. После того как они спустились в подвал, ещё дважды сотрясалась под ногами земля и казалось, что им уже никогда не выйти наружу, что гостиница не выдержит, рухнет, накроет их и похоронит на веки вечные в этом подвале, в утробе этого острова.