Чтение онлайн

Я побежал за ним.

— Я хочу, чтобы ты поехал ко мне, — сказал он, с оттенком гнева в голосе. — Тогда ты поверишь.

Единственная надежда, за которую мне оставалось цепляться — что Джоанн, по каким-то причинам, вернулась назад к Сэму и теперь жила с ним в другой квартире, в Бруклине. Возможно, она поступила так из жалости, когда увидела, что его рассудок распадается, а он, в своём безумии, вырастил из всей этой выдумки защитный механизм, после их крайне тяжёлого развода. Такая точка зрения — что у моего лучшего друга серьёзное психическое расстройство, не успокаивала, но придавала этому хоть какой-то смысл.

На углу у входа в метро стоял газетный киоск. Старуха покупала газету.

— Вот! — крикнул мне Сэм. — Смотри! Вот доказательство!

— Что?

Прежде, чем я хоть как-то отреагировал, он выхватил у старухи из рук сумочку и вернулся ко мне, затаив дыхание.

— Тут. Видишь? Это одна из её вещей. Джоанн. Когда-то я подарил ей эту сумочку. Видишь инициалы…

Несомненно, инициалы были Дж. Г., как у Джоанн Гилмор, но я не стал присматриваться поближе, потому что старуха закричала и из газетного киоска наружу выбрался мужчина с железным стержнем в руке. Я выхватил сумочку у Сэма и швырнул назад, её владелице.

Затем я торопливо свёл Сэма по ступеням в метро. Тоннель походил на лабиринт. Казалось, он бесконечно идёт вниз и вниз.

— Вот! — крикнул Сэм.

Он снова отстал от меня. Мы наткнулись на побирушку, существо из грязи и лохмотьев, ожившую кучу тряпья, стоящую на коленях в мусоре, пока она рылась в полупустой мусорной урне, сгорбившись, выбирая, поедая. Сэм набросился на неё, прижал к земле, завопил: — Нет! Не так! Нет!

Я попытался оттащить его, но сумел лишь поднять их обоих на ноги. Попрошайка хрюкала как свинья, её рот наполняли полусъеденные отбросы. Она вцепилась Сэму в лицо и, на ужасающий миг, я поверил во всю эту историю и был уверен, что его лицо внезапно отлетит прочь.

Сэм выхватил перламутровую расчёску из спутанных косм побирушки и повернулся ко мне, пока мы все трое боролись.

— Это — её. Это — Джоанн.

Побирушка завопила и начала изрыгать огромные сгустки мерзости.

— Сэм! Перестань! — Я ударил его по загривку, так крепко, как смог. Но, как его ослабляло отчаяние, так теперь неимоверно усиливало бешенство. Он отбросил меня одной рукой, так сильно, что я врезался в противоположную стену и, ошарашенный, сполз вниз.

Когда я поднял взгляд, Сэм прижал побирушку к земле. Он стал перед ней на колени, мягко счищая её лицо. Он держал его, как грязную тряпку. Потом оно исчезло и Сэм склонился ниже, тихо заговорив с попрошайкой. Всё её лицо, что я видел, представляло собой чистую розовую поверхность.

Она отвечала, почти узнаваемым голосом, но угасшим до хныканья перепуганного ребёнка, а затем до совершенно невнятного мяуканья.

Прямо сейчас. Прямо сейчас мой собственный рассудок зашатался, всё моё жизненное представление о том, что никак невозможно, что реально, а что нереально, полностью развалилось. Больше я не осуждал своего друга Сэма. Я не мог решить, свихнулся он или нет. Всё это уже не было разумным или безумным. Это просто было.

Сэм помог мне подняться на ноги. Я глянул туда, где среди раскиданного мусора неподвижно лежала побирушка, но он развернул меня прочь.

— Тут была Джоанн. Я не мог позволить ей так жить, даже на несколько секунд.

— Я думал, ты её ненавидишь, — заметил я.

— Пойдём. Нам нужно идти.

Теперь Сэм вёл меня. Теперь я отстал от него и остановился, содрогаясь всем телом. Впервые я испугался его. Единственной моей мыслью было, что он счистит напрочь и моё лицо. Я хотел только убежать, навсегда избавиться от него.

Но он спросил меня, с почти трогательной надеждой в голосе: — Ты же пойдёшь и поможешь мне сейчас, Фрэнк, не так ли?

— Да уж, старина, — ответил я.

Когда мы ехали в Бруклин, он приступил ещё к одному своему монологу. Я просто беспомощно сидел, разглядывая одно лицо за другим, когда пассажиры заходили и выходили. Ничего больше не имело смысла. Наконец-то я пришёл к заключению, что Сэм не был помешанным. Нет, он был единственным нормальным. Он прозрел.

— Я встретил моего дедушку ещё раз. Я не рассказывал тебе об этом? Нет, не рассказывал. Это случилось, когда мне было пятнадцать лет и я пошёл на какой-то музыкальный фестиваль на Вашингтон-Сквер. Не помню, почему ты не пошёл тоже. И не помню, какая там была музыка. Суть воспоминания не в том.

На скамейке посреди площади сидел старик в измятом пальто. Он пришёл не ради музыки. Это был один из тех людей, которые ежедневно устраиваются там, словно голуби. Жуть была в том, что я его узнал. Это был совершенно незнакомый человек, но способ, как он двигал руками, когда скручивал самокрутку, и нечто в его позе и наклоне шляпы — всё это было тайнописью, деталями послания для меня одного.

Я застыл там на несколько минут, вытаращившись и очень, очень медленно то лицо становилось более знакомым, словно всплывая из глубины тела этого человека. Вроде того, как медленно проявляется лицо, если прижаться к пластиковой плёнке и вглядеться через неё.

И мне опять хотелось завопить, точно так же, как в шесть лет. Я с силой прикусил кулак и шок узнавания — узнавания этого жеста — сделал всё это ещё хуже. Всё опять нахлынуло назад. Снова и снова наступало то тусклое утро, девятью годами раньше.

Дедушка был тут и, казалось, все тайные нюансы и сигналы говорили: «Если только ты позовёшь. Если только ты пожелаешь…»

Я пытался заговорить. Я пытался объяснить ему всё это, здесь и сейчас, наконец-то заставить его понять — я не виноват, что так перепугался. Я хотел попросить у него прощения, но слова не приходили. Всё, что у меня получилось — это шагнуть к нему и выдавить: — Я… Я…

Но старик резко поднял глаза, нахмурился и выплюнул ругательство. Наши взгляды встретились. Что-то промелькнуло, но тут же, что бы там я ни увидел, оно пропало и остался лишь этот абсолютный незнакомец, разгневанный на вторгшегося в его частную жизнь паренька.

Я не пошёл на музыкальный фестиваль. Я просто удрал и бежал квартал за кварталом.

Когда мы стояли на тротуаре под окном квартиры Сэма Гилмора, там зажёгся свет. Это походило на вечеринку. Заиграла музыка, что-то из фолка шестидесятых, который всегда нравился Джоанн, но никогда не интересовал Сэма. Я не мог чётко разобрать, но кто-то подпевал у окна:

— А далеко ли Вавилон?

— Миль эдак пятьдесят.