Чтение онлайн

Завтра утреннего скандала с мужем не будет, точно. Напакостившие и сознающие, что напакостили, угнетены этой своей сознательностью.

Различаю в темноте белое пятно раковины с крючком склоненного над ней крана. Посуда, кстати, вымыта. Вся. Полностью.

ИГОРЬ ЕГОРОВ

Сижу в полуподвале конторы, курю, рассеянно поглядывая на своего нового инспектора Ирочку, склонившуюся над кипами справок и отчетов. Прелестная девочка: двадцати годков от роду, блондиночка с милой, еще по-детски свежей мордашкой, глазки такие томно-карие, но смышленые, а сложена - конец света! Так и подмывает чмокнуть ее в губки да и совратить при случае, но, к сожалению, не до того. Дел - миллион. Нескончаемые авторемонты, клиенты-взяточники, вороха страховых бумаг... Далее - воспитание моего вечно пьяного буддиста - в карауле стоять над ним приходится, чтобы только делом занимался, а результат - всего три отреставрированные иконы за месяц! Затем квартирный вопрос. Пробиваю через председателя, разбившего свой тарантас, кооператив в доме МИДа. Во имя таких вот Ирочек и независимой жизни в целом. Машину свою председатель-дипломат калечит регулярно, так что вопрос теоретически решен. Дело за деньгами. А с ними туго. Все, что успел заработать, - четыре тысячи, но, если принять во внимание, что час назад звонил папаня, сообщив, что завтра предстоит выкупать "Волгу", я - нищий человек. Звонил также Эдик, отныне - моя правая рука в делах ремонтных, сказал радостное: директор универмага, входящий в правление нашего гаражного кооператива, въехал спьяну на своем "Кадиллаке" в асфальтовый каток, и аванс за восстановление машины в размере трех тысяч нам уплачен. Это хорошо. Несколько не ко времени, правда. Сейчас основное - продать "Победу". Иначе прощай "Волга".

Смотрю на часы. Вот-вот в контору должны прибыть оперативно отозванные от дел Эдик с Михаилом, после чего мы отправляемся на авторынок. Этих тигров я призвал на арену своих действий как защиту от возможных агрессий со стороны покупателя. На авторынке как в зоопарке. Каждая машина - клетка, а в клетке хищники.

Итак, пора к шефу. Отпрашиваться. Мну сигарету в пепельнице, подмигиваю Ирочке - дружелюбно так, без тени пошлого намека, и следую к начальству Никите Спиридоновичу. По пути заглядываю в овал зеркала, укрепленного на боковой стенке конторского шкафа с папками. Ничего малый. И одет, и причесан, и черты лица правильные, только щеки запали от забот и глаза вот у меня некрасивые: злые, острые, неприятные, будто чужие; вчера Ирочка ни с того ни с сего брякнула, что волчьи. Ей виднее. Я на нее действительно волком смотрю. Впрочем, с Ирочкой - несерьезно. Куда больше занимает меня Марина Осипова. И мысли моих редких свободных минут - о ней. Редких... Но, думаю, любые бы дела отложил - и важные, и срочные, и на что бы только готов не был, если б увидеться... Но каким образом?

Кабинет Спиридоновича. Помещение, где наглядно проявляются достоинства начальства и недостатки подчиненных. Табачный чад, фиолетовое сияние трубок дневного света на потолке, зеленые пыльные шторы, метраж - три метра на три, и если учесть, что крейсерский вес Спиридоновича - полтора центнера, а стол у него по площади - двуспальная кровать, а не стол, то мне остается маленький пятачок возле двери и стойка "смирно".

Спиридонович поднимает на меня чуткие носорожьи глазки. На сплющенном носу его чудом держатся маленькие, кажущиеся игрушечными очки.

– Ну чего, жулик?
– хрипит он, багровея лысиной и ворочая из угла в угол щербатого рта потухший окурок.

Я Спиридоновича от души уважаю. Бывший десантник, боевой комбат, шесть ранений, орденов - как у маршала. В общем, мужик.

Объясняю. Я с ним откровенно и безо всяких затемненностей. Про недостаток средств, про "Победу" и "Волгу".

– "Волга"!
– рычит Спиридонович.
– Хорошо жить хотите, молодой человек! Весной холодильник мне на дачу отвезешь, понял?

– Если холодильник, да еще вас - рессоры не выдержат, - шучу я и, получив от начальства "о'кей", спешу к "Победе".

Возле машины бродят Эдик и Мишка, от скуки колотя ногами по баллонам.

Времени в обрез. За руль по случаю гололеда и лысого протектора садится Михаил: как-никак гонщик, мастер спорта по ралли. Эдик располагается на заднем сиденье, зябко кутается шубу из искусственного меха и, сглатывая холодную слюну, ворчит, что за помощь такого рода надо брать сотенную, а тут еще мороз, он в тонких носках, к тому же страдает бронхитом и язвой желудка, а идет, между прочим, на риск: и "кинуть" могут, и "куклу" всучить, вообще ОБХСС...

– Глохни, падла, - говорю я с блатным акцентом.
– Дороги не будет!

С Эдиком я управляюсь запросто: грубо, развязно, а чуть что, сжав губы и набычившись, иду на него с гаечным ключом, и тогда он визжит, что я псих, дурмашина, и подчиняется. Я породу эдиков знаю. В их мире, где царит сила, голова в почете, если сидит она на крепкой шее. И потому интеллигентствовать не приходится.

Эдик на меня в обиде. Как первая жертва парапсихологии. Ни в какое чудо он, естественно, не поверил, головенка его привыкла мыслить категориями реально-кондовыми, но проспоренной сотни ему жаль, и он упорно гадает, каким это образом его провели. Пусть.

"Победа", пробуксовав на месте, вылетает на проспект. Пищат шины: ай-яй-яй! Мишка ездит лихо: то по газам, то по тормозам.

– Щас кокнемся, - ноет Эдик.
– Гонщики чертовы. Не продадим шарабан. На такой тачке надо по-стариковски, по-импотентски... Хоть выпить поставишь?

– Поставлю, - говорю я раздраженно. Мишка рвет передачи как ошпаренный бес, и мне жалко машину. Хотя все равно отдавать в солдаты... Но ведь сколько она, родная, прослужила! Дедок на ней ездил... Каждый раз, как сажусь в нее, вспоминаю деда, детство, семейные наши поездки по грибы, к морю... Любил меня старик. И я всегда тянулся к нему. Это был добрый, мудрый гений моего детства. Старый, больной, но таким я понимаю его сейчас, а тогда, птенцом, я млел под надежным его крылом - хранимый, утешаемый - и думал, что это навечно, а оказалось, что ничего вечного и в помине нет, такие дела. А тут, в этой машине, осталась его часть - живая, настоящая. Труд его рук, касавшихся каждого винтика, запах его - родной, далекий... А та зола в урне, стоящей в нише стены крематория, - это уже не дед, так, немудреный символ памяти об умершем. И страшненький такой символ нашего времени, когда все надо компактно и экономно, потому что ничего, ни на что и никому не хватает. В том числе и места. Ни мертвым, ни живым. Пакостно на душе, слезно, тоска. И поделиться хочется, но с кем? Смотрю в зеркальце. На заднем сиденье полулежит Эд, с головой утопая в шубе. Скрипит зубами. Мишка, ровно отвердев сосредоточенным лицом, гонит машину в крайнем левом ряду по набережной. И - приехали. Свисток. Сую товарищу техпаспорт, отыскиваем доверенность, и Михаил, поджав загривок, трусит к грозному постовому, украшенному белыми ремнями, белой кобурой и белыми крагами. Эдик философски ухмыляется, наблюдая за жестикуляцией оправдывающегося компаньона. Тот возвращается покрасневший и взъерошенный. Хныкает:

– Дыру в талоне пробили!

– Не грусти, кореш, - сипло, с усмешечкой высказывается Эдуард.
– Это большое удобство. Теперь будешь талон на вешалку вместе со шляпой вешать, ха-ха-ха...

Жалости в этом человеке нет.

К рынку подъезжаем осторожно. Шоферю теперь я. С трудом встраиваюсь на свободное место, но тут "Победу" заносит на гололеде, и эта тюкает бампером в дверь соседа "Москвича". Из машины тут же вылетает какой-то хрен в ондатровой шапке, свитере, кожаном пиджаке, начинает разоряться и махать руками. Рот у него полон жевательной резинки и золотых зубов.

Осматриваем повреждение. Еле заметная царапинка.

– Царапинка, - говорю я.

– Да тут... за каждую царапинку тыщу сбавляют!
– блестит оскал из ценного металла.
– Гони четвертной или - давай ГАИ! Снятие двери, шпаклевка, покраска, установка...

Сходимся на десяти рублях. Я уплачиваю и сажусь за руль. Молчим. Курим. Мерзнем. Гудит печка. Рынок забит машинами, как улей пчелами. Сухая, колкая поземка осыпает ветровое стекло. Мнутся на ветру серые фигуры приценивающихся. Мимо проходит узбек в унтах, в ватных штанах, в бушлате и в тюбетейке. Долго смотрит на "Победу", хлопая белыми от инея ресницами. Лицо у него коричнево-багровое от загара и от мороза. Отходит. А зря. Думаю: на этих нескольких гектарах земли, запруженных машинами, главенствуют всего лишь два нехитрых идеала: подороже продать и подешевле приобрести. Третьего не дано.

Наконец стук в боковое оконце. Опускаю матовое от изморози стекло, и передо мною возникает обрюзгшее пожилое лицо со слезящимися от мороза поросячьими глазками.

– Клиент, - воздыхает Эдуард, пуская клуб табачного дыма. Клиент одет в затасканную, с прорехами доху до пят и новенькую каракулевую шапку с огненно-рыжим кожаным верхом.

Производится осмотр машины, делается пробный круг, и начинается торг. Я прошу три тысячи, на что звучит непреклонный отзыв только о двух с полтиной. Эдик кричит, что это грабеж, и обзывает клиента по-всякому. Мишка тоже изображает возмущение. Между тем угасает пасмурный зимний день. Надо торопиться.

Клиент готовится покинуть нашу компанию, но, когда рука его нащупывает ручку двери, я соглашаюсь.

– Но на бутылку, мужик, это обязан, - быстро и находчиво говорит Эдик. Святое дело!

Начинается лихорадка со снятием номеров, переговорами с ГАИ, с оценщиком из комиссионного... Мишка забирает разницу между государственной оценкой машины и ее коммерческой стоимостью и вместе с Эдиком отбывает в гараж.

Часом позже, прилепив солидолом к лобовому стеклу табличку "Транзит", новый хозяин "Победы" доставляет в гараж и меня, рассказывая по пути, что выращивает в степях арбузы и без неприхотливой машины ему погибель. На толстых, коротких, как обрубки, пальцах его я замечаю три золотых перстня очень топорной ювелирной работы. Но главное - увесистых и внушающих, так сказать.