Перекрёсток двенадцати ветров
Шрифт:
– Всё сказал?
– Я?
– Егор вытаращился непонимающе.
– В… всё…
– Ну и ладно… Чью куртку на носилки пустим?
– Мою, - Егор начал стягивать куртку.
Путь домой…
Егор упал не сразу - очевидно, побоялся уронить Ксанку. Он просто встал на колени, поставил ручки носилок на землю, а потом завалился на бок, и Рату показалось, что Егор начинает таять от дождя, растворяться в земле.Он рывком поднял двоюродного брата, несколько раз ударил по щекам. Ксанка смотрела большими глазами. Сашка держал передок носилок один.
Дождь начался утром и шёл - то тихий, то бурный, тёплый, но непрестанный, обла-ка висели над самыми головами. Позавчера и вчера они ели сырое мясо - Рат застрелил кабаргу. Но до этого три дня ничего не было, пока они уходили от реки, зверьё разбежалось от потопа - и приходилось пробавляться зеленью и сыроежками, высыпавшими кое-где. Светка пыталась раздобыть огонь трением… Сегодня утром выяснилось, что мясо уже начало пахнуть - сыро и тепло, слишком сыро и слишком тепло…
– Пусти, я сам, - Егор оттолкнулся.
– Я просто споткнулся…
– Держи, - Рат сунул ему двустволку и принял носилки. Плечи загудели. Они несли носилки по очереди, но плечи не успевали отдохнуть и покрылись лопнувшими мозолями в первый же день.
– Ещё не твоя очередь, - хрипло сказал Егор. Лицо у него стало остервенелым.
– Я сильнее, - отозвался Рат.
– Пошли, чего стоять…
И они снова пошли. Они шли вдоль Уды, первый день шли вдоль Уды, Рат был в этом уверен, хотя к самому берегу подобраться не удалось - мешали буреломы и завалы. А значит - понемногу приближались к цели.
Втрое медленней, чем он рассчитывал. Ступни почти не ощущались днём, словно деревяшки, пристёгнутые к щиколоткам, зато по ночам они ныли, гудели и чесались от укусов комарья и многочисленных ссадин и порезов. Сил встать просто не было, и Рат поднимался первым, даже не через силу, а вообще непонятно, как. И поднимал остальных. Светка угрюмо молчала, а Ксанка каждое утро плакала, хотя её несли, и закрывала глаза, когда Рат будил мальчишек. Сашка ругался, а однажды ударил Рата. Егор всё делал молча. Они по-прежнему ночевали в шалашах, делать которые с одним складным ножом Сашки, уцелевшим у него в кармане, оказалось в сто раз трудней - а вечером и так всё валилось из рук.
После первых десяти шагов Рату вдруг показалось, что Светка чокнулась. Она вдруг откинула голову и запела - громко и весело:
– Ищи меня сегодня среди морских дорог,За островами, за большой водою,За синим перекрёстком двенадцати ветров,За самой ненаглядною зарёю…– Светка, ты чего?
– спина Сашки качнулась, он, похоже, подумал об этом же, но его сестра ответила:
– и Рат подхватил:
– Не присылай мне писем - сама себя пришли,Не спрашивая тонкого совета.На нежных побережьях кочующей землиКоторый год всё ждут тебя рассветы…– и Светка окликнула брата:
– Ну?! Это же ваша песня, подпевай!
– и Сашка присоединился:
– и они всё впятером ещё раз пропели:
– Держись, моя столица, зелёный океан,Двенадцать ветров, синий перекрёсток!!! [26]– Свет, пой ещё!
– крикнул Сашка, и она запела, шагая впереди. Рат не знал этой песни, но в ней был припев, красивый и завораживающий:
– и к концу песни Рат обнаружил, что подтягивает себе под нос эти строчки…
Светка пела.
Они шли. И иногда подтягивали.
Впереди шагала девчонка, не столь давно откликавшаяся только на кличку "Синти", дочь офицера, взбалмошная и непредсказуемая особа. За ней, сменяясь, её брат - член милитаристского клуба, казачонок-проводник с пунктиком насчёт самостоятельности и его двоюродный брат, сын нового русского, высокомерный космополит[27], никогда не носивший ни одной вещи дешевле чем за триста долларов, тащили на самодельных носилках девчонку со сломанной ногой, ни разу в жизни не носившую вещей дороже чем за триста рублей.
Они шли босиком, в драных камуфляжах разной степени разукомплектованности и пели, а дождь поливал их, то усиливаясь, то ослабевая.
Это было абсурдно, но не более, чем вся жизнь и история страны, в которой они родились и от которых не могли уйти никуда, даже если кто-то из них громко кричал о том, что хочет этого.
– Родина! Еду я на Родину!..– распевала Светка, качаясь от слабости. Но следом шли мальчишки, которым было тяжелее, и она упрямо продолжала: – Пусть кричат - "уродина!",А она нам нравится,Хоть и не красавица…
Рат не помнил, как и когда упал. Он пришёл в себя - Сашка волок его, перекинув руку себе на шею, а ружьё - на грудь. Ксанку тащили Светка и Егор.
– Хватит, - сказал Рат и занял место Светки…
…Дождь перестал, когда они остановились на привал. Сил делать шалаш ни у кого не было - они кое-как заползли, накромсав лапника, под здоровенный выворотень сосны и лежали, прижавшись друг к другу. И тогда Рат даже не услышал, а почувствовал, что Егор плачет.
– Ты что?
– прошептал он в ухо двоюродному брату.
– Обидно… - Егор дрожал.
– Так обидно… теперь, когда я… ты веришь, что я всё понял?
– Да, - сказал Рат.
– Обидно, - повторил Егор.
– Мы ведь не дойдём, Рат. Мы не дойдём. И я всё зря…
– Ты не зря. Ты Ксанку спас, - прошептал Рат. И полез прочь из логовища, таща за собой ружьё…
Через час, когда Сашка сумел заставить себя выбраться из оцепенения, он выбрался наружу. Было почти совсем темно, но на раскисшей земле кое-где видны были следы, и Сашка, пойдя по ним, нашёл Рата в полукилометре от их "лагеря" - возле туши убитого выстрелом в глаз изюбря. Распоров горло оленю острым камнем, Рат, обливаясь, пил кровь и плакал навзрыд.