Чтение онлайн

Она велела принести плащ и шляпу, а сама, готовая к решительным действиям, с усмешкой взглянула на няню; та всё поняла без слов и душевный холод сковал её сердце. Семеня вслед за барыней, старуха воздевала полные руки ввысь, причитала всё жалобным-слезливым голосом:

— Да как же так, барыня? Вы же расшибётесь, покалечитесь! Ежели о себе не думаете, то вспомните хотя бы о детище — ему ещё на свет рождаться.

Елизавета Андреевна резко обернулась: глаза её горели, в них то и дело вспыхивало пламя негодования. Няня уже было решила, что гнев госпожи её обрушится ей на седую голову, но лицо барыни вдруг разом посветлело-озарилось лёгкой улыбкой, уста её произнесли чуть ласковее, нежнее обычного:

— Ты утомилась, нянюшка, моя дорогая. Иди почуй, а я сама справлюсь.

Старуха так и осталась стоять в огромном полумрачном холле, руки её тряслись, не слушались, она не в силах была справиться со строптивостью своей воспитанницы, зная. что та характером пошла в отца и, не имея более силы воли противостоять ей, стала искать утешение в молитве, призывая Господа и всех святых сохранить жизнь барыни.

В это самое время жеребчика удалось изловить и обуздать немного его дикий нрав. Животное, чуя силу человеческих рук, ещё больше взрыпался, то становясь на дыбы, то вскидывая задние ноги. Всем руководил Михаил Григорьевич: увлёкшись жеребчиком, он не заметил прихода супруги и обернулся в её сторону лишь только тогда, когда услышал за спиной знакомый голос:

— Вы никак не справитесь с одной лошадью? — Елизавета Андреевна рассмеялась, поигрывая носком ботинка.

— Вам, моя милая, лучше уйти домой, ибо жеребчик напуган и неизвестно, чего ждать от него в любую минуту, — ответил Вишевский.

— Вы никогда с ним не справитесь, это под силу лишь мне.

— Боже мой, моя радость, не говорите так. Лучше возвращайтесь в комнаты, здесь опасно.

Но Елизавета Андреевна словно не слышала повеления мужа. Властным жестом приказала она конюху помочь ей взобраться на жеребчика, и не успел Михаил Григорьевич опомниться, как она, издав клич и стеганув лошадь, помчалась вглубь парка. Жеребчик кидался из стороны в сторону, норовя скинуть бесстрашную наездницу, но та была не робкого десятка: не страшась его гнева, она ещё и ещё подстёгивала жеребчика, ухватила поводья маленькими руками, гордо сидела, с прямой спиной, а прядь волос, выбившись из-под шляпы, развевалась на холодном ветру.

Михаил Григорьевич вне себя от гнева сгрёб конюха за ворот, крикнул ему в лицо:

— Если с барыней что-то случится, я с тебя кожу сдеру!

Несчастный, до смерти напуганный конюх, сам бледный, не мог найти слов в своё оправдание: сейчас он словно находился между двумя наковальнями — с одной стороны приказ барыни, с другой запрет барина. И кого слушаться попервой, он не знал.

Тем временем Елизавета Андреевна неспешной рысью возвращалась назад. Жеребчик уже не вскидывал ноги, не метался, лишь покорившись женской руке, понуро с опущенной головой трусил по парку, бока его лоснились от пота, он тяжело дышал, того гляди не выдержит и рухнет на земь. А Вишевская с победоносным видом подъехала к крыльцу, под взрыв ликования челяди легко соскочила на высохшую траву, провела рукой по мокрому лбу.

Жеребчика тут же увели в стойло, а Михаил Григорьевич, преисполненный противоречивых чувств: страха, тревоги, обиды и злости, приблизился к жене, обнял её за плечи.

— Я так боялся за вас, боялся потерять вас, — прошептал он.

— Вы же знаете, что страх перед лошадьми мне неведом. Я укрощу любого, даже самого дикого коня, — ответила также тихо Елизавета Андреевна.

— Я знаю, всё знаю. Но, прошу вас, больше не делайте так, не терзайте моё сердце, так горячо любящее вас.

Она подняла голову, снизу вверх взглянула в приветливое лицо мужа, его добрые, несколько кроткие глаза, и в миг ей стало стыдно, она почувствовала к нему томящую жалость, укоряя саму себя за поспешный, необдуманный поступок. Не зная, как загладить вину перед ним, не находя подходящих фраз, Елизавета Андреевна лёгким касанием провела рукой в перчатке по волосам супруга, сказала:

— Скоро обед, Михаил Григорьевич, пора домой.

VIII ГЛАВА

В начале марта Елизавета Андреевна разрешилась от бремени. Незадолго до сего долгожданного события — за три недели в поместье Вишевских приехала Мария Николаевна. Счастливая и в то же время встревоженная за здоровье дочери и будущего наследника, она не отходила от Лиззи ни на шаг, выполняя каждое поручение по мановению её руки.

Не успела завершиться встреча барыни Калугиной, как следом за ней к воротам усадьбы подъехал нанятый для далёкого путешествия дилижанс. Вишевский догадывался, что за гость приехал к ним, но всячески отгонял от себя сию мысль, в надежде повторяя, утешая самого себя, что это мог быть любой иной, но никак не тётка Марфа Ивановна, которая, прознав из письма о состоянии новоиспечённой племянницы, бросила все дела и, наняв экипаж, отправилась по размытым дорогам в имение Вишевских.

Стоит сказать несколько слов о Марфе Ивановне, кою не любил Григорий Иванович и над которой часто потешались его родственники. Марфа Ивановна Тишинёва была старшей дочерью помещика Тишинёва Ивана Ивановича. С детства обладая недюжинной фантазией, приводя своим странным поведением в негодование всех родных и близких, Марфенька старалась казаться лучше, нежели была на самом деле; с раннего утра и до вечера она проводила часы в уединении, гуляла по саду, пристально, любознательно осматривая каждый цветок, каждый куст, росшие вокруг небольшого, но добротного дома — типичным для всех небогатых помещичьих родов. Помимо неё у родителей было ещё трое дочерей и два сына — их-то и обожали мать с отцом, особенно души не чаяли в средней дочери — самой красивой, ласковой, привязанной к матери. Марфенька же оставалась за бортом родительского тепла; ей давали образование, дарили одежды и подарки, даже брали на прогулки и отдых, но любовь проходила мимо неё и, непонятая самыми близкими людьми, теми, кто составлял главную основу её бытия, девочка старалась всеми правдами и неправдами заслужить родительское сердце, их безграничное доверие и всетёплую поддержку. Летними днями она собирала цветы и дарила букет матери, в холодную пору старательно рисовала портреты родителей, сестёр и братьев, но вместо похвалы или же единого милого слова слышала только:

— Марфенька, не мешай, иди лучше поиграй в куклы, которые привёз для тебя отец.

Девочка, потупив взор, отправлялась к себе. Рисунки тут же были сложены в дальний ящик и опять одно одиночество, а из гостиной до её слуха доносились знакомые голоса — то маменька весело о чём-то рассказывала своим младшим дочерям. У Марфеньки, вопреки всему, не развилась ненависть или зависть по отношению к сёстрам; она была довольно отходчивая, незлопамятная: сие черты присущи лишь добрым, высокодуховным натурам, и она, ещё более отдаляющаяся от домашнего мира, уходила в мир грёз и сказок.

Когда пришла пора свататься, Марфенька с тяжёлым сердцем замечала, что все кавалеры отдавали предпочтение её сёстрам, на неё же никто не обращал внимания, будто и не видели в толпе юных прелестниц. Одна за другой выходили сёстры замуж: больше всего повезло младшей — красавице Софии, которой предложил руку и сердце граф — мужчина немолодой, но довольно привлекательной наружности; почуяв выгодную партию, Иван Иванович дал положительный ответ и вскоре молодожёны уехали в Москву, где предавались праздности в роскошных салонах. Следом за сёстрами свои жизни устроили братья: один стал офицером, другой служил в коллегии адвокатов — судьба благоволила им в их начинаниях. Оставалась лишь Марфенька: некрасивая, чуть полноватая, маленького росточка — такая, знала мать, не привлечёт внимания завидного жениха, но всё же она являлась её дочерью и ей, как родительнице, становилось невыносимо видеть, как некогда жизнерадостная девочка превращается в унылую девицу, с тоской сидящую всё время у окна, всматриваясь мутным взором в привычный, постоянный мир. Обговорив с женой дело Марфеньки, Иван Иванович принял решение отдалить от себя дочь, выделив ей в полное управление небольшое поместье, где она сможет построить жизнь так, как желает её душа.

Искренне поблагодарив отца за столь щедрый подарок, девушка, превратившись разом из Марфеньки в Марфу Ивановну, отправилась в своё поместье, насчитывающее двести крестьянских душ. Там же, посреди заливных лугов и берёзовой рощи, притаился барский дом — весьма скромный, одноэтажный, с резным широким крыльцом, однако внутри он выглядел куда лучше, нежели то казалось со стороны. Комнат в доме было пять, не считая гостиной и обеденного зала; мебель, густо покрытая сероватой пылью, оказалась довольно добротной, сделанной на совесть умелыми руками. В каждой комнате располагалось по три окна, и яркие лучи солнца густым потоком освещали сие скромное, но приятное убранство.

В своём начатом поместье Марфа Ивановна зажила счастливее прежнего. Из всех родных к ней изредка заезжала мать да ещё Елена Степановна, тогда только вышедшая замуж за Вишевского. Между двоюродными сёстрами завязалась если не дружба, то искренняя привязанность: обе они — тихие, скромные, обожали неспешные прогулки, затяжные чаепития и игры в карты, когда никто не мог потревожить их покой. Елена Степановна, вопреки мнению большинства, с долей теплоты относилась к кузине, которую в душе жалела и старалась хотя бы изредким своим присутствием скрасить её одинокую, затворническую жизнь. Домой к себе Вишевская не приглашала и не звала Марфу Ивановну, ибо опасалась гнева мужа, зная, что тотс первой встречи не взлюбил Тишинёву — а после питал к ней чуть ли не ненависть, однако, супруге ради её же спокойствия разрешал ездить к двоюродной сестре и так Елена Степановна стала частой и единственной гостьей в маленьком имении Марфы Ивановны.