Чтение онлайн

После рождения первой дочери и последующей её скорой кончине Вишевская на время заперлась у себя, целыми днями просиживала на постели, ни с кем не желая видеться, так в одиночестве, в тишине оплакивая столь страшную потерю. Григорий Иванович грустил по дочери не меньше супруги, но у него были дела служебные, встречи и приёмы, оттого он и держал себя в руках, оплакивая потерю в тайниках своего сердца. Дабы хоть как-то помочь Елене Степановне оправиться по смерти дочери, он повёз её на Кавказ, а жена слёзно умоляла взять с собой Марфу Ивановну, Вишевский согласился: разве мог он ответить отказом любимой женщине после всего пережитого? Так, Марфа Ивановна побывала на лечебных водах Кавказа, её даже брали в Париж — именно там барыня Тишинёва впервые познакомилась с кавалерами, которые по чувству долга и по врождённой галантности приглашали её на танцы: никогда ещё Марфа Ивановна не была так счастлива, а Париж оставил в её душе лишь тёплые, нежные воспоминания.

Шли годы, быстротечно уходила-утекала молодость — как песок сквозь пальцы; за спиной остались детские обиды, ревность и страх одиночества, Марфа Ивановна с достоинством встретила старость в тени маленького дома, который благодаря её старательной руки превратился в уютный, милый мир.

Вслед за старостью к Марфе Ивановне пришла открытая-страстная религиозность. Первым делом барыня превратила некогда маленькую библиотеку в молельную комнату: со всех сторон на входящего взирали с высоты нездешнего, духовного мира Лики Господа, Богородицы и святых — строгие или кроткие, и очи их будто вглядывались-всматривались в молящего, словно видели все его грехи — тайные или явные, вольные и невольные. Помимо прочего, барыня с головой ушла в дела религиозные. Стараясь стать истинной христианской, она чуть ли ни ежедневно посещала богослужения в маленькой церкви на краю деревни, часто ездила на богомолье по святым паломническим местам, одаривала нищую братию у паперти, не проходила мимо калик перехожих, сирот и обездоленных, из-за чего при её доме часто останавливались, а подчас и проживали долгое время юродивые, бездомные, сироты, изгнанные из жилищ отцом ли, мужем ли несчастные женщины, иногда с младенцами на руках. Дворовые слуги злились в сердцах на барыню, хватались за волосы, когда какой-нибудь юродивый не начинал корчить лицо, издавать странные звуки или калика перехожий перед дорогой в благодарность за пищу и кров не украдёт что-нибудь в амбаре.

Марфа Ивановна не видела или не желала видеть безобразия, творимые многочисленными гостями. Она была счастлива видеть себя благодетельницей сего бедного люда, она хотела чувствовать себя нужной в этом мире, дабы знать, что не зря жила на этом свете. Когда, а бывало сие довольно редко, двор пустовал, барыня слонялась из угла в угол, ей нечего было предложить, некому сделать добро. В этом желании она часами проводила в молельне, читала вслух своим слугам Евангелие, а во время церковных праздников ездила по своей вотчине и одаривала ребятишек подарками.

Не смотря на чудаковатость барыни Тишинёвы, крестьяне искренне любили её, для них она являлась идеалом духовной нравственности, чуть ли не святой, а всякого, кто нелестно отзывался о Марфе Ивановне, крепостные готовы были поднять на вилы: так произошло однажды с Вишевским, что смел неумело подшутить над родственницей жены, в конце он чуть ли не лишился жизни, не подоспей вовремя сама Тишинёва. После сего происшествия Григорий Иванович ни разу не переступал порога дома барыни, а та перестала навещать Елену Степановну в их родовом имении.

Конфликт, к счастью, был исчерпан знаменательным событием. Вишевская вновь слегла в постель — эта проклятая мигрень, не дающая полноценной жизни, хотя на днях собиралась поехать к сыну и невестке, что вот-вот подарит им наследника. Заместо себя она в письме своём слёзно просила Марфу Ивановну присутствовать у ложа Елизаветы Андреевны, ибо та была слишком юна, чтобы остаться без поддержки. Барыня Тишинёва была на седьмом небе от счастья: в тот же день она велела заказать дилижанс и пустилась в путь-дорогу, преисполненная самыми возвышенными чувствами.

В доме племянника Марфа Ивановна застала и Марию Николаевну. Обе женщины: одинаковые в своём одиночестве, несчастные в делах личных, как-то незаметно для себя сразу сблизились, сдружились, будто знали друг друга сотни лет. Калугина поддерживала словами Тишинёву, ибо видела перед собой маленького росточка старушку, несколько осунувшуюся, белокожую, с длинными собранными локонами, убелённые сединой, видела её по-детски наивный, добродушный взгляд, её импонировало то, как Тишинёва ухаживала за её дочерью, как не отходила от той ни на шаг, сидя у изголовья кровати.

Роды оказались долгими, затяжными. Роженица, то устав, впадала в дремоту, то резко просыпалась — и тогда дом оглашал крик. Марфа Ивановна с одной стороны, Мария Николаевна — с другой поддерживали Лиззи. та слышала сквозь пелену их тихие голоса:

— Ну же, милая, ещё немного, потерпи. Всё образуется.

— Почему дитя не желает появляться на свет? — в сердцах кричала роженица.

— Всему своё время, доченька. Всему своё время.

Михаил Григорьевич сидел внизу в гостиной. Сам бледный, напуганный, он сновал туда-сюда, из угла в угол, пробовал даже закурить, но ничего не получалось. Он наотрез отказался от обеда и ужина, а когда до его слуха доносился истошный, дикий крик жены, весь замирал, чувствуя, как в груди отчаянно бьётся сердце.

В гостиную робко заглянул дворецкий испросить барина приказа. Вишевский лишь махнул обессиленной рукой: думать он ни о чём не мог.

— Вам бы отдохнуть часок-другой, — проговорил дворецкий.

— Не желаю ничего, всё во мне бушует-восстаёт против всего.

— Вы не волнуйтесь, барин. с вашей супругой, дай Бог, всё обойдётся.

— Почему ребёнок не желает появляться на свет? — задал тот же вопрос Михаил Григорьевич, что и Елизавета Андреевна четверть часа назад.

— Господь сам распоряжается, кому какая минута отведена.

Дворецкий вдруг резко умолк, весь дом окружила непонятная-волнительная тишина, в которой время словно остановилось, весь мир замер в предвкушении чего-то нового, необычного. И в ту же секунду анфилады, длинные переходы огласил-заполнил детский крик.

— Слава Тебе, Господи, — осенив себя крестным знаменем, прошептал дворецкий.

Вишевский сам того не помня, стремглав ринулся наверх, вихрем ворвался в опочивальню, где собрались несколько женщин. Впервые он заметил медный таз, окровавленные полотенца, немного напуганную Марфу Ивановну с трогательной улыбкой на лице, затем перевёл взгляд на широкое ложе, где под крытым балдахином лежала на подушках бледная Елизавета Андреевна, её распущенные волосы раскидались по подушкам и концами свешивались с кровати, почти касаясь пола. Лицо её и сейчас сохраняло красоту, только лишь капельки пота поблескивали при свете свечей да синие тени залегли под глазами после бессонной ночи.

К нему приблизилась Мария Николаевна, протянула завёрнутый маленький комочек.

— Поздравляю, Михаил Григорьевич, с рождением наследника, — тихо молвила та, стараясь казаться веселее, ибо страх за жизнь и здоровье дочери не покинул её до сих пор.

Вишевский аккуратно, несколько трясущимися от волнения руками принял новорождённого, с нежностью глянул в его маленькое, крохотное личико — светлые ресницы, голубые глаза, белоснежная кожа — обличием пошёл в отца. На глазах Михаила Григорьевича навернулись слёзы, он будто парил над землёй, в неизведанной выси, всё внутри смешалось-перекрутилось от новых чувств, а тут вот он — живой, настоящий, маленький человечек, плоть от плоти его. Только в этот миг, лишь взглянув в детское личико, Вишевский понял, для чего жил и живёт на этом свете. Осторожно ступая на одеревенелых ногах к ложу жены, он передал младенца в её руки, сказал, обращаясь к ней одной:

— Спасибо, моя дорогая, за наследника. Это наш сын и я нарекаю его Иваном.

Стоящая рядом Марфа Ивановна всхлипнула и, схватив платок, выбежала из комнаты, дабы поплакать вволю в одиночестве. Мария Николаевна пустилась следом за ней, на бегу торопливо приказывая служанкам покинуть покои, чтобы счастливые новоиспечённые родители побыли бы одним.

IX ГЛАВА

Елизавета Андреевна вскоре пошла на поправку после разрешения от бремени, и когда её здоровью более ничего не угрожали, Михаил Григорьевич разрешил открыть двери поместья для долгожданных гостей. С тех пор не проходило ни дня, чтобы кто-нибудь из родственников — близких или дальних не приехал к ним с поздравлениями и подарками для Ивана Михайловича. А сколько им пришлось выслушать всякого рода комплиментов и благопожеланий от кумушек и кузин, которые, несколько завистливо осматривая молодую мать с ног до головы, в тайне восхищались её великолепными нарядами, про себя отмечали, что, дескать, роды не испортили её красоты: и волосы также остались длинными, и талия тонка и сама она стройна и свежа. Уезжая, они осыпали Вишевских поцелуями, благословляли их на долгую счастливую жизнь, но стоило им только отъехать от ворот имения, как вся их скрытая зависть вырвалась наружу в злой поток негодования.