Чтение онлайн

Елизавета Андреевна огляделась по сторонам: высокие кипарисы возвышались надо всем, где-то по углам, среди диких кустарников, цвели большие азалии, а вдали — за беседкой, колыхались на ветру длинные, свисающие к земле, ветви спиреи. Тут даже днём царил глубокий полумрак, напоенный ароматом диких роз и олеандра, а где-то на ветвях, прячась среди зарослей, ухала горлица. Елизавета Андреевна остановилась: одна, окружённая со всех сторон зелёным водопадом, лёгкий ветерок нежно играл краем подола её голубого платья, а сама она, кутанная тенями, вошла в беседку — внутри ничего не осталось от прежнего: в крыше были дыры, доски пола скрипели-трещали под ногами; фыркнув, Вишевская покинула беседку и поднялась обратно в парк, решив про себя как-нибудь в другой раз обойти, изучить тот дивный, дикий уголок.

В квартире её вновь ни с того. ни с сего охватила первоначальная тревога, ставшая уже привычной для её души. По вечерам она молилась, окропляла себя святой водицей, желая избавиться от яростного наваждения, но смятение не отступало, а лишь с новой силой овладевало сердцем. Попервой Елизавета Андреевна думала было, что нечто страшное, непредвиденное случилось с их детьми, и в порыве, трясущимися руками она написала письмо матери, ждать ответа пришлось долго, и когда письмо из России прибыло, Вишевская, не глядя, распечатал его, пробежала глазами по написанному, ища нечто худое, но, к счастья, Мария Николаевна утешала дочь, расписав, как детям хорошо под пристальным взором бабушек и тётушек. "Моя милая Лиззи, не тревожьтесь понапрасну, здесь всё благополучно и даже более того. Катенька, наконец, научилась выговаривать букву "Р" — это я сама с ней занималась ежедневно, как и с вами, кстати. А Ванечка и того лучше: вытянулся, поправился, щёки появились, бледность ушла. Когда дети под моей опекой, ничего не бойтесь: уж со мной им никакие беды не страшны…"

Елизавета Андреевна опустила письмо на туалетный столик, улыбка на лице сменилась слезами: если бы она могла, то пустилась бы сию же минуту обратно в Россию, оставила бы позади набившую оскомину заграницу, лишь бы вновь прижать к сердцу сына и дочь, обнять мать, увидеть братьев — только сейчас. на чужбине, она осознала, как сильно их всех любит.

Поздно вечером воротился Михаил Григорьевич, Елизавета Андреевна сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы, широкий халат складками ниспадал до пола. Обернувшись к мужу, вся в ореоле длинных прямых волос, она проговорила тихим, твёрдым голосом:

— Михаил Григорьевич, позвольте мне на днях вернуться обратно в Санкт-Петербург, я очень сильно устала здесь и хочу домой, желаю увидеть детей, по которым так тоскует моё сердце.

Вишевский глянул на супругу: взор его был полон тревоги и недовольства, он силился подобрать нужные слова, чтобы не обидеть её, но не мог и сказал как есть:

— Увы, моя дорогая, то этого сейчас я вам позволить никак не могу.

— Почему же, извольте уточнить?

— Потому как на границах неспокойно, страны Европы разделяются на противоборствующие группы, к тому же южные рубежи до сих пор охвачены минувшей войной. Болгария, наконец-то, получила из наших рук освобождение от турецкого ига, провозгласив своей новой столицей Софию. У нашей стороны есть все основания верить князю Александру Первому из рода Баттенбергов, но османскому султану веры нет: турок, как известно, в одной руке держит халву, в другой — острый нож. Так что, увы, одну вас я никак не смею отпустить, ибо не желаю рисковать вашей жизнью, а дорога отсюда слишком далека для молодой женщины.

Елизавета Андреевна ничего не ответила. Надувшись словно маленькая девочка, у которой забрали любимую куклу, она отвернулась от Михаила Григорьевича и, заглушая гнев, принялась теребить в руках гребень. Вишевский понял её состояние и, зная её необузданный характер, в котором он был сам в некоей мере причастен, за столько лет разбаловав жену, обнял её за плечи, шепнул на ухо:

— Я искренне понимаю ваше нынешнее состояние, Елизавета Андреевна. Вам скучно целыми днями сидеть взаперти в этом чужом дворце. Но вы знайте, что ради вас я готов на всё и постараюсь развеять вашу скуку. Скоро — через десять дней состоится пикник с нашими итальянскими партнёрами за городом. Я желаю, чтобы вы тоже присутствовали с нами — это будет честь для меня.

— Вы же знаете, что я всегда с радостью приму любое предложение сопровождать вас, — ответила Елизавета Андреевна и глаза её заблестели радостным огнём от будущего предвкушения.

— Вы и есть моя радость, — молвил Вишевский, целуя её в губы.

XVIII ГЛАВА

Пикник был запланирован на обед и завершиться должен как только солнце сядет за горизонт. Елизавета Андреевна поднялась раньше обычного: хотелось насладиться тёплым солнечным утром и заодно неторопливо собраться в дорогу. Для пикника она выбрала тёмно-синие платье чуть свободного, лёгкого кроя, для защиты от солнца надела на голову простую соломенную шляпу без широких полей, с атласными лентами: и даже в таком простом с виду наряде она оставалась красивой.

Пикник проходил за городом — близ виноградных плантаций, у подножья Северных Аппенин, где с двух сторон, как бы закрывая границы, протекают река Арно и маленький ручей. спускающийся с холмов и устремляющий свой бег к деревушкам, раскиданных то тут, то там. Отдыхающие расположились на склоне, поросшего высокой травой, в тени молодых кипарисов, оттеняющихся на фоне голубого неба. Это был солнечный день — ни зноя, ни холодного северного ветра, ни тучи, ни даже облака; сам воздух, напоенный дивным благодатным ароматом, будто опьянял сознание, приводил в восхищение любого, чьи очи смели лицезреть сий благословенный край. Вишевские сидели рядом друг с другом, напротив них расположились три пары итальянских семей — важные персоны, чьи подписи всегда красовались на государственных бумагах.

Мужчины курили, что-то громко обсуждали меж собой; женщинам же отводилась скромная роль украшений и слушательниц. Когда Елизавете Андреевне наскучило сидеть просто тенью мужа, глупо иной раз улыбаясь незнакомым прежде людям. она встала и пошла просто гулять туда-сюда, и как когда-то у себя в России собрала цветы и, усевшись в траву, плела из них венки.

На квартиру Вишевские воротились поздним вечером: ловкая, энергичная Петронелла поставила перед господами горячий ужин и тут же удалилась в спальню, дабы приготовить для них ночные рубахи.

— Вам понравился нынешний день? — поинтересовался Михаил Григорьевич обычным своим тихим-спокойным голосом.

— Да, очень. Всё лучше, чем я смела надеяться, — также равнодушно ответила Елизавета Андреевна, ощутив впервые странную отчуждённость по отношению к супругу.

С тех пор минуло три недели, долгожданное лето вступило в свои права. Вишевская в сопровождении Петронеллы прогуливалась по старинным улицам Флоренции, осматривала достопримечательности, ради которых в этот город съезжались любопытные со всего света. Однажды. она отыскала мастерскую местного художника, снимающего небольшую комнату неподалёку от собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Художник был польщён, чем его скромную мастерскую посетила иностранка, причём иностранка красивая и благородная, и он тут же захотел написать её портрет.

— Мне редко попадались истинно красивые женщины и вы, синьора, одна из них. Грех было оставить ваше очарование без кисти художника, а ваш портрет должен сохраниться на холсте — как память для будущих потомков.

— После всех приведённых вами доводов я не могу не согласиться, а труд ваш будет вознаграждён сполна.

Несколько дней художник рисовал портрет Вишевской: каждую черту, каждое невольное начинание он оставлял тонкими линиями на большом холсте. Он изображал её такой, какую видел в своих собственных глазах: красивую, величавую, гордую, но не надменную, несколько холодную и спокойную — эти черты натуры, свойственные женщинам северных стран. Как позже признался художник: он не писал портрет, кисть сама, словно по волшебству, гуляла по холсту, ему же лишь потребовалось добавить красок. Заказчице портрет также пришёлся по вкусу и она заплатила больше, чем того требовалось. В остальном же жизнь протекала как и прежде: без забот, хлопот и без цели.

"Неужели мне скучать здесь до зимы?" — думала Вишевская, с задумчивым-отрешённым взором уставившись в окно экипажа и в тоске глядя на снующих туда-сюда горожан, в душе даже завидуя им, их тяжёлому, полному забот дню.

Когда она поднялась наверх в квартиру и столкнулась в дверях с Михаилом Григорьевичем, то опешила попервой, ибо знала, что в такую пору он находится на службе и заканчивает все дела ближе к полуночи, но лишь взглянув в его лицо, на улыбку, озарившее его, Елизавета Андреевна поняла, что в его арсенале новостей припрятано нечто поистине ценное, приятное — и для неё тоже.