Перемена
Шрифт:
Они прошли в гостиную, сели друг напротив друга в мягкие кресла. Ещё никогда сказочная победа не была столь близка, но именно это-то и испугало Елизавету Андреевну, её бросило в жар, а язык прилип к нёбу. Иммануил заметил её смущение: каким-то необъяснимым образом он понял чувства, охватившие её думы и, сам будучи очарованный ею, первый нарушил молчание дивных минут, которые, казалось, тянулись целую вечность и пролетели в то же время как единый миг.
— В добром ли вы здравии, синьора? — спросил Иммануил, не спуская с неё глаз и стараясь казаться спокойнее, нежели был на самом деле.
— Слава Богу, со мной всё хорошо. Здешний климат благотворно влияет на самочувствие и я рада, что согласилась поехать в такое длительное путешествие, — несколько робко ответила Елизавета Андреевна, вкладывая в сию фразу только ей одной понятный смысл.
— Я вернулся во Флоренцию лишь нынешней ночью, хорошо, что застал вас здесь — до вашего отъезда.
— И я тоже очень рада видеть вас, — обронила она и осеклась, поняв, что наговорила лишнего, тем самым выдав собственные мысли.
Иммануил встал, несколько раз прошёлся по комнате, покуривая на ходу: он пытался собраться с мыслями и не мог — нутро его опалил жар, который, знал сам, не мог потушить ничем. Приблизившись к окну, Иммануил глянул на парк, затем перевёл взгляд на сидящую Елизавету Андреевну — между ними пронеслась молния и оба — не столь юные, поняли смысл неподвластных чувств. Докурив сигарету и потушив её, Иммануил снова уселся в кресло, какое-то время молчал, раздумывая о чём-то, но затем, чуть наклонившись вперёд, проговорил:
— Скажите правду, сеньорита Елизавета, вам ведь не хочется никуда ехать, не так ли?
Это была дерзость с его стороны, и Вишевская могла тут же покинуть зал, оставив его без ответа, но только не его — ему она прощала всё.
— Да, — молвила она, теребя в руках свой зелёный ридикюль, — я не хочу никуда ехать; все эти завтраки, обеды, ужины, эти бесконечные приёмы у людей, которых я не знаю, так утомляют; куда как лучше остаться здесь, в этом тихом месте, под сенью кипарис, где сам воздух наполнен блаженственным ароматом чудесных цветов.
— Вы любите цветы? — неожиданно спросил Иммануил.
— Да.
— И какие же?
— Розы: белые ли, или светло-розовые.
— Значит, я был прав.
— В чём же?
— Я заранее надеялся, что вы любите именно розы, ибо как может такая привлекательная дама предпочитать что-то иное.
— Вы хотите сказать, сударь, что, будь я дурнушкой, то мне нравились бы исключительно полевые цветы?
— Может, и так. Но а теперь вернёмся к нашему первому разговору: вы действительно хотите остаться здесь, под сенью уютного сада, погулять по его длинным аллеям? А я стал бы тогда сопровождать вас?
— Если бы только. Но что сказать Михаилу Григорьевичу, коль он спустится с минуты на минуту?
— На сей счёт не беспокойтесь: я всё беру на себя.
Они не договорили: в холле раздались шаги — сначала глухие, затем становясь всё торопливее и торопливее — в гостинную проследовал Вишевский и Иммануил поспешил ему навстречу. Мужчины по-дружески обнялись-расцеловались и после коротких расспросов о здоровье-делах, ни к чему необязывающих, Иммануил сказал:
— Я встретил вашу супругу в зале; сперва поздоровался с ней на почтительном расстоянии, но синьора хранила молчание. Я опешил, подумав, что быть может, обидел её ненароком, а потом приблизился и заметил, что синьора отчего-то бледна и невесела. Я поинтересовался без каких-либо мыслей о причине столь странного положения и госпожа Вишевская пожаловалась, что ещё с вечера у неё сильно болит голова и ей тяжко ходить куда-либо, — искусно соврал он.
— Это правда? — воскликнул Михаил Григорьевич, глянув на жену.
— Да, — тихо проговорила та, стыдливо отворачивая от него взор.
— Почему же вы мне не сказали?
— Не желала беспокоить вас по пустякам, ибо не хочу ставить вас в дурацкое положение.
— Голова — это не пустяк, моя дорогая, — сказал Вишевский, вдруг вспомнив, как его мать всю жизнь мучается с мигренями, — сегодня оставайтесь на квартире, отдыхайте, да и пошлите Петронеллу в аптеку за лекарством.
— Хорошо, спасибо вам.
Комок застрял у неё в горле, горячее чувство постыдного поступка и лжи обожгло её сердце и, скрывая смущение, ненароком ставшее ей укором, она проводила Вишевского до выхода и стояла до тех пор, пока его экипаж не скрылся за поворотом.
— Ну вот, мы остались одни, — тихо сказал подошедший сзади Иммануил и склонился над ушком Елизаветы Андреевны, любуясь поблескивающим на солнце её русого оттенка волос, — весь парк в нашем распоряжении и более никто не смеет помешать нам наслаждаться обществом друг друга.
— А как же Александр, Мигель, Иван, Виктор и остальные? А как на счёт Петронеллы? — смущённо удивилась она, хотя чувства тревоги уже не было.
— Служанку отошлите в аптеку за лекарством — так вы не вызовите подозрений, а на счёт моих соотечественников не беспокойтесь: они даже под пытками не выдадут нас. Ну так что же? Встречаемся за фонтаном через четверть часа?
— Да, — тихо, почти шёпотом сказала она, чувствуя дрожь в руках и коленях.
XXI ГЛАВА
Они вошли обратно во дворец. Елизавета Андреевна осторожно ступала по мраморному полу, шелестя нижними шёлковыми юбками, а Иммануил, чуть поотстав на полшага, следовал за ней. У начала лестницы она остановилась: потоки противоречивых чувств боролись в её хрупком теле, но, решительно ступив на первую ступень, Вишевская обернулась назад, её взгляд встретился со взглядом Иммануила. Тот, решительно сделав шаг навстречу, схватил её руку, крепко сжал в своей ладони.
— Как вы смеете, сударь? — воскликнула она на испанском, опасаясь, что кто-либо увидит их здесь вдвоём.
— Ничего не бойтесь, сударыня, ибо я не желаю скомпрометировать вас. Я буду ждать вас у фонтана.
— Вы думаете, всё обойдётся?
— Я уверен в том. На счёт вашей служанки не беспокойтесь: она обычная крестьянская баба, необразованная, но преданная всем сердцем — это редкая черта, свойственная итальянкам, — он слегка выдохнул, всё ещё сжимая её руку, любуясь ею, — у вас такой красивый ридикюль, — прибавил он, желая как можно дольше растянуть блаженство этой милой минуты.
— Этот ридикюль подарил мне отец — до того, как покинул бренный мир, вот почему сий маленький предмет дорог моему сердцу.
— О, должно быть, ваш отец был прекрасным человеком, знающим толк в дамских вещах, ибо ридикюль подходит под цвет ваших глаз — зелёных, словно молодая трава на солнечном лугу.
— Я не смею говорить ничего об отце, тем более почившем: люди о нём твердят разное, но он был хорошим, добрым, заботливым для домашних своих, а ещё мне часто говорят, будто характером я пошла в него; но правда то или нет, этого я не знаю.
— Уже то, что у него такая дочь, даёт мне право думать о нём только лучшее.
— Спасибо вам… за приятные слова.
— И вам спасибо, что согласились остаться… ради меня… — он помедлил, произнёс, — ну так, встречаемся у фонтана.
— Да.
Елизавета Андреевна быстро поднялась к себе. Выпроводив Петронеллу по обычным поручениям, повелев ей идти в аптеку за лекарством от головной боли, она тут же достала из шкафа своё повседневное голубое платье с пышными белоснежными рюшами, переоделась, удивляясь, как ловко у неё получается завязывать платье и, надев на голову простую соломенную шляпку, украшенную атласными лентами, спустилась в парк, густо освещенного ярким палящим солнцем.