Чтение онлайн

Первый танец открыли Елизавета Андреевна и Михаил Григорьевич — он, как муж, решил никому не уступать первенство со своей супругой. Мексиканские доны нашли себе пары среди задорных, знойных итальянок, чьи карие игривые глазки и белозубые улыбки не оставляли никого равнодушными. Но второй и последующие танцы Елизавета Андреевна делила между новыми знакомыми; вот она прошла в кадриле с рослым статным Григори, вот кружилась в вальсе с некрасивым, добродушным Леонидосом, а вот партнёром в польке стал галантный красавец Мигель. перед её взором мелькали смуглые лица с азиатскими глазами и белоснежными улыбками; она улыбалась им в ответ по чувству долга, но ничего не ощущала внутри себя: ни трепета женского сердца, ни лёгкого дуновения ветерка.

И тут — в последнем танце, что должен был поставить точку на нынешнем балу, ей подал руку тот, на которого она боялась взглянуть даже мельком. Это был Иммануил — красивейший из тех, кого она когда-либо видела. Елизавета Андреевна на миг прикрыла глаза: чувство тревоги, что нарастало в груди, внезапно сменилось нежным чувством, и она, погружённая в мягкую негу, ощутила на себе его тёплое касание, почувствовала, как его горячее дыхание обдало её тонкую шею; она вся затрепетала в его объятиях, и Иммануил ощутил похожий порыв чувств.

Михаил Григорьевич не танцевал, он пристально наблюдал-присматривался к супруге, но ничего предвзятого не заметил и был рад в душе, что ему не придётся скомпрометировать жену или кого-либо ещё.

Уставшие, но благополучно радостные гости разъехались, разошлись в пять часов утра — перед рассветом. Вишевских попросили ещё задержаться на некоторое время; Иван Сантана-Бланко пояснил. что приглашён фотограф — ради памяти о залоге дружбы.

— Не в нашей традиции отпускать дорогих гостей без подарка, — пояснил Иван, когда фотограф пришёл и уже настраивал фотоаппарат.

Фотограф приказал Елизавете Андреевне сесть на высокий стул с резными ножками так, чтобы шлейф платья лежал у самых ног. Мужчин же — как людей более рослых, он поставил чуть поотдаль вокруг дамы и ненароком, сам того не желая, нашёл место для Иммануила ближе всех к Елизавете Андреевне да так, что он невольно коснулся рукой её оголённого плеча, Михаила Григорьевича же поставил между Александром и Виктором.

— Не шевелитесь, господа… вот сейчас, приготовились и… — раздался звук вспышки, все облегчённо вздохнули — тяжко было долгое время стоять в неподвижной позе. — Вот и всё, господа. Готовые фотографии я вышлю вам через несколько дней.

Когда рассвело и солнце позолотило высокие кроны кипарисов в изумрудный-золотистый цвет, Вишевские готовились ко сну: уставшие, взволнованные. Михаил Григорьевич в лёгком халате сидел в тёмном углу в кресле, испытующе окидывал взором Елизавету Андреевну, так мирно и благополучно разместившуюся перед зеркалом. Она медленно, не спеша расчёсывала свои длинные волосы, а в душе у неё уже родилась искренняя радость, которую она не могла выразить словами.

— Ах, Михаил Григорьевич! Благодарю вас за всё. Этот вечер оказался самым лучшим из тех, что были, и впервые я чувствую себя невероятно счастливой на чужбине, — ответила она, потягиваясь всем своим гибким телом.

Вишевский вздрогнул, непонятным взором глянул в её сторону, не осознавая явной перемены, произошедшей с ней нынешней ночью. И когда Елизавета Андреевна крепко спала на пуховой подушке, он никак не мог сомкнуть глаз, остро ощущая колючую-скользкую боль внутри. Михаил Григорьевич уселся на постели. посмотрел на спящую жену: её длинные косы раскиданы по подушке, тело не прикрытое одеялом, утопало в муслиновых, тюлевых оборках и рюшах ночной рубахи, а лёгкая улыбка на устах преображала её спящие черты лица.

"С ней ли случилось что-то или же это всё моё воображение? — рассуждал про себя Вишевский, вновь укладываясь спать. — Хотя, к чему этот вопрос? Лишь впервые Лиззи оказалась на чужбине — то стоило и мне понять, а я, малодушный, погружённый в дела служебные, позабыл о ней, об её желаниях: в том есть моя вина, не её".

XX ГЛАВА

После бала дни Елизаветы Андреевне преобразились, заиграли новыми красками, и рассветы и закаты окутались поистине тёплой благодатью, особенно тогда, когда могла видеть Иммануила, встречая его то в общем зале, то на широкой террасе, откуда открывался живописный вид на парк с его уходящими вдоль тропинок кипарисами. Блаженство столь приветливой, долгожданной встречи мелькало только на миг, а потом преображалось-растворялось в ином, более возвышенном чувстве. Видеть его прекрасное лицо, окунуться в омут его угольно-чёрных глаз, ощущать лёгкий аромат масел и духов, исходившего от его стройной фигуры — вот то сказочное явление, которое отныне чувствовала она в своём сердце.

Иммануил одаривал её взаимным чувством: вот лёгкий поцелуй руки, тут незатейливый комплимент по поводу её внешнего вида, а здесь украдкий манящий взгляд и чуть заметная улыбка. Поначалу Елизавета Андреевна старалась отогнать сие смятение, зародившееся вдруг в душе, смятение, бросающее её то в жар, то в холод, смятение, лишившее её сна и аппетита; она не понимала, боролась сама с собою будто с ветряными мельницами, но когда по прошествию двух недель смятение сменилось чувством несказанной радости и нежным счастьем, она поняла, что влюбилась — впервые в жизни. Прежнее-привычное, то, чего она знала ранее, отошли на второй план, как нечто не столь важное, невзрачное, и Михаил Григорьевич, от коего она не видела ничего, кроме хорошего, стал ей разом ненавистен. Сам же он, с головой погружённый в конфликты-союзы польских дел, не замечал, какая преграда нарастает перед ним.

А Елизавета Андреевна переменилась — нечто неуловимое, жаждущее родилось в её сердце. То она была весела и беззаботна, когда ненароком встречалась в переходах с Иммануилом, ловя его обжигающий взгляд — тогда ей становилось легко и свободно, она радовалась жаркому солнцу, тёплому ветру и всему, что окружало её. Но радость, переполнявшее нутро, вдруг сменялось тяжёлой грустью, и тогда Елизавета Андреевна становилась немногословной, молчаливой, она боялась, что Иммануил оставит-покинет её, что она его больше никогда не увидит, не услышит его приятный голос, не поймает брошенный украдкой взор, в коем таилось лишь ей одной понятное счастье. В такие мгновения она тревожилась думами, отказывалась есть, не могла спать и, скрывая слёзы, глядела в непроглядную ужасающую пустоту. "Может быть, я недостаточно хороша для него? — впервые в жизни задумывалась над сим важным вопросом Елизавета Андреевна и тут же бежала к зеркалу, критически рассматривая собственное отражение: нет ли пятнышка какого или покраснения? Но, убедившись, что всё в порядке, она облегчённо вздыхала и былая уверенность возвращалась к ней тонким потоком.

Когда Иммануилу вместе с остальными соотечественниками приходилось на несколько дней уезжать по делам государственной важности в Рим, Вишевская не находила себе места, и как ревнивая жена часами просиживала у окна, всматриваясь вниз: не раздастся ли стук колёс экипажа, не донесётся ли уже знакомые голоса, говорящие на испанском? В такие дни Елизавета Андреевна, томимая неопределённостью, то и дело отсылала Петронеллу вниз якобы за чаем или кофе, а сама словно жандарм принималась расспрашивать воротившуюся с подносом служанку: пустой ли гостинный зал, нет ли там посетителей? Петронелла, женщина средних лет, опытная по части житейских событий, начала подозревать, что что-то неладное творится с её госпожой, но говорить о том самому Михаилу Григорьевичу не смела, ибо у неё не было вещественных доказательств содеянного. В конце Петронелла махнула на всё рукой и дала волю судьбе самой распорядиться жизнями людей.

Иммануил вернулся из Рима ночью, о чём Елизавета Андреевна не знала. Они случайно встретились в гостиной, когда Вишевская, одетая в дорожное платье для выхода и шляпу, собиралась ехать вместе с мужем на завтрак в резиденцию вице-губернатора, и когда она неожиданно столкнулась в переходе с Иммануилом, сердце её забилось в неистовой дрожи, а щёки покрылись нежным-смущённым румянцем. Они были одни, никто не мог видеть эти взоры, брошенные друг на друга, эти слегка заметные улыбки, когда он галантно поцеловал её руку, отвесив комплимент, а она так вся засияла от одного только его голоса.