Чтение онлайн

Не знал и Верцингеториг. Отныне бесполезно было давить на жалость и взывать к его милосердию. Тактика выжженной земли по отношению к римлянам применялась им впредь решительно и беспощадно. В то же время он не упустил из виду, что Аварикум, которому не помогли естественные преграды в виде двух рек и заболоченных земель, оказавшиеся вполне проходимыми, тем не менее выдержал почти месячную осаду, что существенно умерило вражеский задор. Вот если бы удалось заманить Цезаря к действительно неприступной крепости, которую ему пришлось бы осаждать среди пустынных земель, без снабжения и при условии беспрестанных нападений оставшихся снаружи повстанцев… Тем более что Цезарь словно сам лез в ловушку. Видимо, считая, что после резни в Аварикуме галлы охвачены ужасом, он весьма легкомысленно разделил свои силы, направив четыре легиона под командованием Лабиена на север для усмирения сенонов и паризиев, а сам во главе шести легионов двинулся в арвернские земли. Захват родных мест Верцингеторига должен был, по идее, ослабить авторитет вождя мятежников и вызвать среди галлов разногласия и распри, что позволило бы вернуться к проверенной римской политике – divide et impera – разделяй и властвуй. Если Цезарь так думал, а поясняет он это в «Записках о Галльской войне» весьма уклончиво, то очень скоро ему станет ясно, что он совершил ошибку. Выяснилось, что распоряжения Верцингеторига строжайшим образом исполняются без малейшего намека на какие бы то ни было конфликты среди галлов. Римляне шли по начисто опустошенным землям. Казалось, весна вовсе не заглядывала в эти места. Систематическое поджигание лесов распугало даже диких животных, пастушьи хижины превратились в головешки, и вскоре, невзирая на прекрасную погоду, захватчики снова стали нуждаться буквально во всем. А при виде Герговии, до которой наконец-то добрались легионеры, последние надежды обратились в прах. Город не шел ни в какое сравнение с покоренным Аварикумом. Перед римлянами предстал oppidum (город-крепость, окруженный рвом и земляным валом), расположенный на вершине неприступной крутой горы, словно орлиное гнездо. Тут не было никакого проку от зловещих аггеров, осадных машин и прочих изобретений инженерной мысли. Сто двадцать лет спустя у подножия еврейской Масады римляне столкнутся с подобной же проблемой, и им понадобятся многие месяцы, чтобы сокрушить стены крепости, хотя к тому времени военная наука шагнет далеко вперед. Теперь же Цезарь столкнулся с непосильной задачей. Герговия располагалась приблизительно в семи километрах от современного Клермон-Феррана на скальной платформе длиной 1400 и шириной 500 метров, с крутыми, а местами просто-напросто отвесными склонами с севера, юга и востока высотой 304–377 метров. Только с западной стороны, где проходит горная гряда, обрыв снижался примерно до 50 метров. В придачу крепость была обнесена каменными стенами, особенно высокими и хорошо укрепленными с запада. Огромные каменные цистерны, даже в случае отсутствия дождей, могли обеспечить горожан водой на несколько месяцев. В пещерах хранились солидные запасы продовольствия. Штурмовать Герговию было бессмысленно, но и надежд взять измором такую крепость было не много. Что тут прикажете делать? Цезарь отступил назад и построил укрепленный лагерь в двух с половиной километрах к юго-востоку от города на вершине поросшего лесом холма Сер-д’Орсе. Он даже не попытался блокировать перевал, по которому галлы держали связь с Герговией, рассчитывая, что ему удастся застать врасплох Верцингеторига, подтянувшего войска к крепости и расположившегося с запада от нее, и навязать ему открытый бой.

Но тот и не думал ввязываться в драку. Он отлично понимал, что римляне голодные и ослабленные, а партизанские отряды галлов контролируют коммуникации, поэтому положение противника осложняется день ото дня. Отчаявшиеся римляне пошли на штурм, но защитники крепости его легко отразили. Ситуация зашла в тупик. Еще хуже для Цезаря было то, что нейтральные до сей поры галльские племена, которые внимательно следили за развитием событий и видели его бессилие, приняли сторону Верцингеторига. Восстание охватило всю Галлию. Последним тревожным знаком стало предательство верного ранее Риму могущественного племени эдуев. Застрявший под Герговией Цезарь мог неожиданно лишиться целой провинции. Скрепя сердце, он решил отступить, свернул лагерь и направился на восток с целью, которая в сложившейся ситуации могла показаться самой амбициозной из решаемых задач, примерно наказать эдуев, а значит, остановить новых потенциальных сторонников мятежа. Отступление противника вызвало у галлов, находящихся в лагере Верцингеторига, настоящий взрыв восторга. Охваченные энтузиазмом, они не слушали приказов вождя, который, видя эффективность своей тактики, намерен был ее продолжать, вплоть до окончательного самоуничтожения римских легионов. Галльская кавалерия бросилась в погоню, чтобы добить римлян. «Добить» – вот самое популярное слово! Их целью было нагнать отступающих, перебить всех до одного, ободрать, как липку, а голову Цезаря бросить к ногам друидов. Никто и не думал о настоящем сражении, тем более что навстречу Цезарю двигалась пехота эдуев. И снова варвары недооценили смелость и отличную выучку легионеров. Неподалеку от берегов Соны римляне перегруппировались, повернули назад и 10 июля приняли бой. Вызванная в последний момент союзная им германская кавалерия чуть ли не во время первой же атаки захватила в плен вождя эдуев Котоса, конкурента Верцингеторига, и, пользуясь возникшим в галльских рядах замешательством, окружила их с флангов. А римляне нанесли фронтальный удар по центру. Галлы бросились наутек. Это еще не поражение. Казалось бы, колесо Фортуны еще не повернулось. Потери, по сути, невелики. Надо только прекратить панику, навести порядок в отрядах повстанцев, дать им передохнуть и затем, когда люди успокоятся, вернуться к проверенным методам партизанской войны в соединении с тактикой выжженной земли. И чтобы получить столь необходимую передышку, без которой его отряды не смогут продолжать боевые действия, Верцингеториг направился к важному и богатому городу мандубиев – Алезии. Уже в который раз галлы не приняли в расчет невероятную выдержку и силу воли противника. Трудно не восхититься римской армией, которая сама, находясь практически на грани истощения и едва выстояв в отчаянном сражении, не воспользовалась свободным путем к отступлению, а направляемая железной рукой Цезаря бросилась в погоню за врагом. При этом римляне ни на минуту не теряли боевого контакта с противником и не позволяли ему снова собраться с силами. Приближаясь к городу, Верцингеториг уже понял, что и речи быть не может о перегруппировке и подтягивании резервов, даже если он продолжит отступление, пехоту ему не спасти. Он моментально принял решение! Сам он с пехотой укрылся в Алезии, а кавалерию, пока римляне не окружили город, разослал по всей Галлии, чтобы собрать на помощь все возможные подкрепления, воззвать к мифической галльской солидарности и поднять на борьбу остальные племена.

Местоположение исторической Алезии долгие годы являлось предметом яростных споров историков и археологов. Только в 1865 г. было окончательно признано, что находилась она на холме Оксуа в окрестностях современной деревушки Ализ-Сент-Рен неподалеку от Дижона в департаменте Кот-д’Ор. Уже сами по себе споры доказывают, что место это ничем не примечательно. Никакого сравнения с неприступной Герговией. Оксуа возвышается на 150 метров над долинами рек Бренна и Ос, омывающих его с запада и севера, но спускается к ним достаточно пологими уступами и только в редких местах труднодоступен. Вот на этой возвышенности, огороженной низкой каменной стеной (около 1,8 м), на площади 1,5 км x 1 км, пришлось Верцингеторигу разместить без малого 80 000 человек, не считая горожан. Это сразу определило тактику Цезаря. Незачем зря проливать кровь своих воинов, штурмуя стены. Восемьдесят тысяч ртов быстро сожрут все, что окажется в закромах неподготовленной к осаде Алезии. Достаточно будет окружить Оксуа, отрезать его от остальной территории и спокойно ждать. Альберт Гренер («История галлов», Гданьск, 2002) рассказывает: «Мы знаем, что представляли собой земляные осадные сооружения, построенные римлянами вокруг города: внутренние валы защищали их от вылазок осажденных, а внешняя линия валов – от атак снаружи. Использовались все достижения военного искусства античности. Десять легионов (части Лабиена уже вернулись. – Л. С.) трудились день и ночь. Пять недель спустя работы были завершены». По истечении этих пяти недель защитники, чьи попытки напасть на римлян оканчивались неудачей и которым с бессильным отчаянием приходилось наблюдать за возведением римских конструкций, начали голодать. А помощь извне все не прибывала. Чтобы продержаться и прокормить воинов, решено было выгнать из города всех, кто не мог держать оружия. Однако беспощадные римляне никого не пропустили через свои укрепления. Тысячи женщин и детей бродили по узкой полосе между городскими стенами и римскими валами, питаясь травой и моля о пощаде. Разлагавшиеся на солнце трупы умерших наполнили долину жутким смрадом смерти, который поднимался и вверх к бессильным свидетелям гибели своих жен, сестер и детей. Так тянулись дни.

Наконец, со стен заметили подкрепление. Тысячи всадников показались на опушке ближайшего леса и широким фронтом стали окружать римлян. Получилась крайне редкая, до той поры невиданная в истории стратегическая ситуация. В центре Алезия с по-прежнему крупным, но ослабленным и едва боеспособным гарнизоном. Вокруг – кольцо римлян, окруженное в свою очередь галльской конницей. Не поймешь, кто кого поймал. На протяжении трех дней ничего не происходило. Борцы застыли, словно обескураженные небывалой диспозицией. Только на четвертый день конница атаковала римлян. Как верно заметил Жак Арман, «в ней было много предводителей, но, к несчастью, не было командира». Предпринявший вылазку, чтобы оттянуть на себя часть неприятельских сил, Верцингеториг был вне себя от бешенства, глядя, как его собратья хаотическими наскоками пытаются покорить римские укрепления. Ему с самого начала было ясно, что кавалерия тут бесполезна, да что толку, ведь если пехота и идет на выручку из дальних земель, то доберется к ним только через несколько дней, а то и недель. Лишь один Векассивеллаун – двоюродный брат Верцингеторига, командовавший конным отрядом, приказал своим людям спешиться и повел их на единственный еще незаконченный римлянами участок валов. Место и в самом деле было выбрано удачно, но, к несчастью, именно там в момент штурма находился сам Цезарь. Во всяком случае, он так уверяет. Его приказы сдержали уже начавшие было отступать когорты и бросили их в контратаку. Эта неудача научила галлов, что фронтальные удары по хитроумным римским укреплениям, даже если там и найдется какой-либо слабый пункт, обречены на провал. Надо брать пример с врага и сооружать осадные машины, а лагеря окружать частоколом. И тут обнаружилось, что они стали жертвами собственной тактики, ведь Верцингеториг, скрываясь в Алезии, жег за собой все, что только можно. Цезарь для строительства укреплений вырубал большие деревья на расстоянии от нескольких километров до нескольких десятков. Галлы вдруг сообразили, что те рощицы, в которых они прятались при подходе к крепости, начисто лишены строевого леса и годятся только как временное укрытие, но не как источник стройматериалов. Сколько времени займет подвоз бревен из отдаленных мест, сколько потребуется для этого повозок и где их взять? Чем дольше они судили да рядили, тем больше появлялось сомнений. Так ни до чего и не договорившись, галлы предприняли новый штурм все тем же манером: отчаянной фронтальной кавалерийской атакой. Прежней веры в успех у них уже не было, да и победить в сложившейся ситуации они все равно не могли. Отброшенные назад галлы уже не смогли вернуться на исходные позиции. Сокрушенные в прямом и переносном смысле, они скрылись за ближайшими холмами, а затем и вовсе разъехались по домам. Все было кончено.

Это понял и Верцингеториг и отправил к римлянам парламентеров. Он сдастся при условии, что его товарищам сохранят жизнь. Звучало это, прямо сказать, дерзко. В его положении было не до ультиматумов. Цезарь согласился со свойственной ему жестокой иронией. Хорошо, он дарует воинам противника жизнь и отдаст их своим солдатам в качестве военного трофея, с которым те могут делать все, что им заблагорассудится. Оставить у себя в услужении или, к примеру, продать в рабство. Сам Верцингеториг, так, во всяком случае, свидетельствуют заслуживающие доверия историки, в частности Плутарх и Кассий Дион: «… не стал ждать, пока центурионы свяжут его по рукам и ногам и бросят к стопам Цезаря. В полном боевом вооружении он вскочил на коня и галопом проскакал расстояние между обоими лагерями до того места, где восседал Проконсул. Обогнув подиум, он соскочил с коня и молча швырнул свой меч, копье и шлем к ногам римлянина. Этот жест Верцингеторига, как и его стремительное появление, вся его воинственная фигура и гордое лицо произвели на присутствующих неожиданно сильное впечатление. Цезарь был застигнут врасплох и чуть ли не испуган…». Так ли все было на самом деле, несущественно. Не важны и последующие годы жизни Верцингеторига, которые он провел в римских застенках, вплоть до того моменте, когда в ходе празднования триумфа Цезаря он был задушен, а его труп брошен на поживу крысам.

Падение Алезии одновременно стало концом не только независимой Галлии, но и ее самобытной культуры, религии и традиций. «Завоеванная страна, – пишет Альберт Гренер, – во всем стремится подражать победителям: строит такие же, как у них, города, обрабатывает землю по-римски, разбивает сады и виноградники, а в ремеслах успешно конкурирует с итальянскими мастерами. […] У римских галлов мы уже не находим ни того интереса к окружающему миру, ни прежней оригинальности, порой манерной, порой причудливой, а иногда оживленной буйной фантазией, что придавало особую ценность кельтскому искусству. Галлия теперь является просто одной из многих римских провинций. Становится настолько римской, что забывает собственный язык и добровольно принимает образ жизни и мышление, свойственные средиземноморскому миру. Через сто лет после завоевания она уже направляет в Рим сенаторов, дает ему и выдающихся ораторов». Рутилий Намациан, поэт галльского происхождения, стал автором одного из ярчайших патриотических высказываний о Риме: «Fecisti patriam diversis gentibus unam» («Самым разным народам стал ты отчизной»). Итак, случилось то, что должно было случиться. Восстание Верцингеторига ничего не остановило и не изменило. Поэтому неудивительно, что и его война, и он сам были вскоре совершенно забыты.

Миновало два тысячелетия, и только в XIX в. имя Верцингеторига было извлечено из забвения. Правда, уже в 1796 г. Гаспар Монж, известный геометр, в статье, напечатанной в «Le Moniteur», приветствует итальянские победы Наполеона довольно претенциозным заголовком «Заслуги духа Верцингеторига отомщены», однако одобрения не получает, поскольку Бонапарт в данный момент восхищается военными успехами Юлия Цезаря и не намерен отождествлять себя с побежденными. Этот самый «дух Верцингеторига» по-настоящему вызовет к жизни только Наполеон III. В 1861 г. он распорядился начать в Ализ-Сент-Рен масштабные раскопки, которые должны были служить как научным, так и пропагандистским целям. Ведь императору сообщили, что в немецком Майнце как раз в то самое время под научным руководством известного Людвига Линденшмитта создавался Центральный романо-германский музей, посвященный древней германской культуре от античности, с особым упором на ее непрерывность, до современности. Что же это выходит? Немецкая история древнее французской? Не дождетесь! А вдобавок Верцингеториг, возглавивший всех галлов в момент усиления оппозиции римскому императору, вполне мог стать удачной фигурой, олицетворяющей миф о национальном единстве. О чем прямо говорит надпись на монументальном памятнике Верцингеторигу – изваяние высотой 6,6 м на 7-метровом пьедестале, воздвигнутом на холме Оксуа: «Галлы, объединенные в единый народ и вдохновленные единым духом, способны бросить вызов всему миру. Наполеон III, император французов в память Верцингеторига». Лео Делиба и Филипп Гилле написали торжественную кантату к открытию монумента. Ее так и не исполнили, поскольку в назначенный день уже вовсю бушевала священная война с Пруссией. Поражение 1870–1871 гг. отнюдь не поставило крест на новом культе. Как раз наоборот – мученичество Верцингеторига превратилось в символ судеб страны, а он сам – в образцового патриота, отдавшего жизнь за родину. Появилось множество воспевающих его романов и поэм. «Только в последние годы XIX в. – замечает Поль М. Мартин – во Франции написано без малого два десятка пьес о легендарном вожде галлов, достойных друг друга по убожеству и графомании». Солидный труд, посвященный Верцингеторигу, принадлежит Камилю Жюлиану Боннемер д’Этамп, который снабдил предводителя повстанцев героической супругой Луи, подаривший ему дочь. В наши дни галльского вождя прославляют в романах, к примеру, Ж. Бурна («Месть Верцингеторига», Париж, 1962), Ж. Северен («Верцингеториг», Париж, 1969), М. Перамор («Врата Герговии», Париж, 1984), но прежде всего Рене Госинни и Альбер Удерзо в знаменитой серии комиксов о галле Астериксе, а также и другие авторы комиксов – Адам, Мартин и прочие. Верцингеториг пришелся французам исключительно по душе, сделавшись, можно сказать, символом их национальной идентичности. Лучшее тому доказательство – школьные учебники. Вот только некоторые цитаты, выбранные из них Сюзанн Ситрон («Национальные мифы», Париж, 1987):

«Запомните хорошенько имя Верцингеторига, который сражался, защищая свою родину, страдал ради нее и умер в страшном застенке» (Э. Лавис, «История Франции», начальный курс, 1931).

«… Вот так и пал Верцингеториг, защищая родину от врагов. Он сложил оружие, но бился, пока хватало сил. На войне никто и никогда не может быть до конца уверен в победе, но всегда остается возможность сохранить свою честь, исполнив до конца воинский долг. Все дети Франции должны помнить Верцингеторига и любить его» (Курс средней школы, 1924).

«Помните о Верцингеториге, который без колебания отдал жизнь за родину» (Давид, Ферре, Пуатевен, «История», курс средней школы, 1955).

«Запомните имя этого галла, столь мужественно сражавшегося за свою отчизну» (Персонн, Бальо, Марк, «История Франции», курс средней школы, 1962).

И так далее, и так далее. Две тысячи лет спустя восстал из гроба позабытый галл, чтобы сделаться французом и символом французского патриотизма. Помните о нем, детишки.

Родился Арминий в 16 г. до н. э. и был, предположительно, старшим сыном Сегимера, правителя германского племени херусков, а следовательно, наследником престола. Из римских источников наверняка известно, что, будучи еще совсем юным, Арминий заседал в совете и нашел там поддержку многих членов совета, противостоящих растущему влиянию другого претендента на трон – Сегеста. Оба, и Арминий, и Сегест, видели будущее херусков, а также родственных и союзных племен – бруктеров, хауков и прочих – в союзе с римлянами, а потому всячески старались снискать их благосклонность. Они командовали поддерживающими легионы конными подразделениями, согласовывали с римскими полководцами свои политические шаги, во внешности и манерах старались подражать римлянам. Однако со временем стало ясно, что в этом своеобразном соревновании побеждает Сегест. Тацит в «Анналах» явно предвосхищает

события, констатируя, что уже 5–6 гг. херуски были разделены «на сторонников Арминия и Сегеста, одни были предателями по отношению к нам, другие отличались верностью. Арминий сеял смуту среди германских племен…». В действительности же раскол наступил только тогда, когда лояльный прежде Арминий понял, что римляне однозначно делают ставку на Сегеста. Антиримское выступление давало Арминию, как организатору и вдохновителю, возможность стать главой херусков, а в случае победы позволяло овеянному славой предводителю распространить свою власть и на другие германские племена, пока подчиняющиеся королю маркоманов Марбоду.