Чтение онлайн

Германская мифология Аттилы представляет своего героя преимущественно позитивным, а то и однозначно положительным – в «Песне о нибелунгах» под именем Этцель, а в скандинавских сагах – Атли. Джон Ман забавно иронизирует по этому поводу: «В некоторых новеллах Аттила играет совершенно неправдоподобную роль могущественного, но в то же время мягкого и даже наивного владыки. Таким он предстает в “Песне о нибелунгах”, появившейся около 1200 г. В ней он олицетворяет два важнейших достоинства правителя: верность и снисходительность, что одновременно делает его абсолютно бесполезным в качестве драматического персонажа. Он не знает практически ничего о весьма существенных вещах. Не знает, что его жена Кримхильда оплакивает прежнего мужа Зигфрида. Не догадывается о напряженности, возникшей между гостями бургундами и его гуннами. Ничего не подозревает даже тогда, когда бургунды появляются в церкви в полном боевом вооружении…». Правоту Мана трудно не признать. Вот действительно ничего не подозревающий Этцель приветствует бургундов просто-таки умильной речью:

Позже, после страшного разорения, совершенного бургундами, он сам не решается мстить, а поручает это Рюдигеру:

Когда же Рюдигера убивают:

То же и в конце «Песни»:

Сей портрет властителя, наделенного христианскими добродетелями сочувствия, прощения и кротости, частично повторявшийся и в скандинавских сагах, стал серьезной проблемой для желавших видеть в героях германских преданий в первую очередь силу, решимость и железную волю. Решить проблему взялись второразрядные писатели, стараниями которых Германии, встающей в XIX в. на милитаристские рельсы, удалось перенять гуннскую символику и даже присвоить ее себе. Когда в 1900 г. немецкие войска отправлялись в Китай на подавление Боксерского восстания, император Вильгельм II обратился к ним с такими словами: «Все, кто попадут к вам в руки, окажутся в вашей власти. Так будьте же, как гунны Аттилы, что наводили ужас на всю Европу […] и пусть немцы делают то же самое в Китае, чтобы ни один китаец уже никогда более не осмелился косо взглянуть на немца». Призывали следовать примеру гуннов и германские военачальники времен Первой мировой войны, хотя бы генерал Эрих фон Фалькен-хайн: «Нам следует уподобиться гуннам Аттилы – на землях, по которым мы пройдем, мысль о сопротивлении нам не должна даже возникнуть». Англичане приняли вызов, популяризируя сравнение немцев с гуннами из прямо противоположных соображений, но не отказываясь от привычной символики. В 1914 г., к примеру, Редьярд Киплинг так призывал Великобританию вступить в войну:

Джон Ман напоминал, что «в субботу 10 ноября 1918 г., за день до подписания перемирия, „News of the Word” предсказывал „ВЕРНУЮ КАПИТУЛЯЦИЮ ГУННА”».

С куда большими нюансами восприняла образ гунна (скифа) русская культура конца XIX – начала XX в. Он стал символом отрицания и уничтожения прошлого, позволяющим наметить очертания нового мира. Замечательной иллюстрацией подобного видения является стихотворение Валерия Брюсова 1904 г. «Грядущие гунны»:

Зачастую, согласно Гончарову, писавшему об «Аттиле, вожде скифов», использовалось и это слово. Снова Брюсов в стихотворении «Скифы» (1899):

Вторил ему Александр Блок («Скифы»,1918):

Совсем иной характер у венгерского мифа об Аттиле и гуннах. Здесь мы имеем дело с вопросами генезиса и зарождения государственности, то есть с мифом основополагающим. Согласно «Деяниям венгров» примерно 1200 г., что позднее, около 1283 г., повторил в компиляции Шимон Kезаи, первый исторический венгерский властитель Арпад является не только наследником, но и прямым потомком Аттилы. Поскольку после смерти Аттилы гунны разделились на два лагеря: одни поддерживали сына Аттилы Чабу, рожденного от союза с греческой принцессой, дочерью императора Гонория, другие – Аладара, сына Аттилы и германской принцессы Кримхильды (мотивы «Песни о нибелунгах»). Чаба, родивший сына от принцессы из Хорезма, как раз и являлся прародителем венгерских королей. В исторических источниках ничего похожего вы не обнаружите (в хронике Кезаи Аттилу «омолодили» лет на двести с лишним), как пишет Вацлав Фельчак («История Венгрии», Вроцлав, 1966): «Гунны не оставили после себя письменных памятников. Потому так трудно сегодня установить, к какой языковой семье они принадлежали. Вполне вероятно, что некоторые этнические элементы гуннов, часть которых после распада их государства ушла на восток, стали позднее

составной частью венгерского этноса». Пращур, понятное дело, должен быть исполнен всевозможных достоинств. В венгерском варианте Аттила обладает как добродушием Этцеля из «Песни о нибелунгах», так и железной стойкостью Атли. Приписывается ему и грандиозный проект создания на гуннско-германском фундаменте новой европейской империи – исправленной версии посрамленного Рима. Подобным предком можно только гордиться. Отсюда и непреходящая популярность в Венгрии имени Аттила (Atilla, Etele), которое носил, в частности, Аттила Йожеф (1905–1937), самый выдающийся представитель венгерской революционной поэзии XX в., а в придачу еще философ и эстетик. Касательно Аттилы поляки обращались, прежде всего, к венгерской традиции. Поначалу они черпали о нем сведения из так называемой «Венгерско-польской хроники», автором которой (по данным «Нового Корбута», Варшава, 1963, т.1) был венгерский монах из Словакии, прибывший в Польшу, по всей вероятности, с Болеславом Смелым или в 1086 г. в свите его сына Мешека; позже из труда Николая Олахуса «История дел Аттилы, короля венгерского», переведенного на польский в 1574 г. Циприаном Базиликом. Именно поэтому герой Сенкевича пан Володыевский мог гордиться, не видя в этом ничего предосудительного, что ведет свой род от «дворянина Аттилы».

Так обстоит дело с легендами, преданиями и почестями в искусстве. Аттила – гроза Рима. А кто помнит, к примеру, о вестготе Аларихе или вандале Гензерихе? А ведь они оба (соответственно в 410 и 455) захватили и разграбили столицу мира, чего, между прочим, Аттила не сделал. Песни – это, конечно, хорошо, но что же кроме?

Питер Хезер заметил: «Падение империи гуннов – необыкновенное событие. Приблизительно до 350 г. гуннов вообще нет в европейской истории. В 350–410 гг. большинство римлян знали о них лишь по нескольким вторжениям. Десятью годами позже значительное их количество осело к западу от Карпат на Венгерской низменности, но по-прежнему в качестве союзников, полезных империи. И лишь в 441 г., когда Аттила и Бледа впервые напали на римские земли, недавние союзники показали свое новое лицо. За сорок лет возникшие из ниоткуда гунны создали европейскую супердержаву – достижение воистину потрясающее. Но не менее удивительным стал упадок империи Аттилы. До 469 г., ровно шестнадцать лет спустя после его смерти, последние гунны уже искали убежища на территории Восточной Римской империи». Джон Ман: «Практически сразу же [после смерти Аттилы. – Л. С.] империя, казавшаяся столь мощной, превратилась в карточный домик. […] И если сохранились считанные источники времен правления Аттилы, то после его смерти связь с внешним миром полностью прервалась, и мы не располагаем ничем, кроме самых что ни на есть общих домыслов». Значение Аттилы, если смотреть с перспективы столетий, – «это не практические достижения, а воздействие на воображение». Точку над «i» ставит Кшиштоф Домбровский: «История западных гуннов кончается в V в. […] В VI в. даже слово “гунн” постепенно исчезает и только спорадически проскакивает у историков. […] Осталась песнь, вытоптанная земля и несколько могил, как у нас в Якушовицах. Мир в своем движении вперед даже не оглянулся».

Интересную историю рассказывает Эдуард Гиббон («Закат Римской империи», Варшава, 1975): «На обратном пути из какого-то похода на Восток Септимий Север остановился во Фракии, чтобы военными играми отметить день рождения своего младшего сына Геты. Местное население валило туда толпами, стремясь увидеть своего правителя, и некий молодой варвар, парень огромного роста, принялся на своем примитивном наречии упрашивать, чтобы ему разрешили участвовать в состязаниях борцов. А поскольку в случае победы фракийского мужика честь римского солдата была бы задета, в качестве противников ему назначили силачей из обоза, шестнадцать из которых он поочередно повалил на землю. За эту победу его наградили какими-то грошовыми подарками и позволением вступить в армию. На следующий день возвышавшийся на целую голову над окружавшей его толпой рекрутов осчастливленный варвар был замечен танцующим от радости, как это было принято в его стране. Увидев, что цезарь обратил на него внимание, детина подбежал поближе и продолжал бежать, не отставая от императорского скакуна и не проявляя ни малейшей усталости. «Фракиец, – удивился Север, – неужели ты готов снова бороться после такой гонки?» «С радостью, мой господин», – ответил неутомимый парень и чуть ли не в мгновение ока уложил семерых сильнейших во всей армии борцов. В награду за свою потрясающую силу и мастерство он получил золотой ошейник и немедленный перевод в конную гвардию, всегда сопровождавшую главу государства. Максимин, а именно так звали молодого гиганта […] в правление Севера и его сына дослужился до сотника, пользуясь милостью и уважением обоих императоров. […] Четвертый легион, командиром которого он стал, вскоре сделался самой дисциплинированной частью римской армии. Ко всеобщему удовольствию солдат, которые называли своего любимца Аяксом и Геркулесом, он был назначен командующим армией, и не сохрани он слишком очевидные черты своего примитивного происхождения, император Александр Север, вероятно, выдал бы замуж за его сына собственную сестру».