Чтение онлайн

Саша Косолапов пишет, Вы, вероятно, с ним переписываетесь. У него не так уж и всё плохо.

Наша худ. жизнь (если это можно так назвать) течёт медленно. Недавно организовал выставку Горком [Горком художников графиков]. Этой выставкой они «сняли с себя личину». Убого.

Вчера звонил Серёже Есаяну – сильное недомогание – умерла мама. Все потихоньку скрипят. Вижу Герловиных, они продолжают в том же духе. С Ваней [Чуйковым] иногда видимся. Эрнст Н. [Неизвестный] там, видно, устроился, как и здесь – богато. Делает в Нью-Йорке огромный монумент.

Я работаю. Сделал несколько [работ] из плексигласа и из пластмассы – хорошие материалы и работы пока удовлетворяют. Да ещё выковал 3,90, ушло много сил. У меня всё по-старому. Иногда нападает жуткое отчаянье – потому что моя ситуация превращается в бесконечность. Ладно – каждому Бог даёт столько, сколько он может вынести. Игорь, как ты посмотришь на то, что некоторые небольшие работы могут оказаться у тебя, – напиши. Желаю счастья и много хорошего.

Лёня

Здравствуй, дорогой Игорь!

Спасибо тебе за письмецо, которое мы получили уже на новой квартире.

Мы переехали в район, где я снял мастерскую. Полтора месяца ушло на переезды и обживание. Сейчас как будто всё улеглось, и я начинаю работать. Купил глины полтонны – уже влажной, готовой для работы. Купил немного гипса. Все эти вещи меня радуют как родные и давно знакомые люди. И мастерская моя поэтому для меня место морального отдыха. О проблемах с материалами не буду говорить – все трудности ты и сам знаешь. Хочу лишь сказать, что меня заинтересовали сейчас гипс, мраморная пыль (наполнитель, могущий дать в гипсе и цементе интересные результаты), цементы. Сейчас я и настроен сделать пробы этих материалов. Попробую заняться и выковкой металла в листах по цементной форме.

Вчера были с Вагричем Бахчаняном, ты, может, слышал – это художник, работавший в Литгазете и друг Булатова, на биеннале в музее Уитни. Выставка расстроила, по идее устроителей она должна демонстрировать все лучшее за 2 года в американском искусстве, разные концепты, в целом скучно, легковесно, по содержанию тщедушно.

К примеру, представлены гвозди, которыми прибил себя художник. Так и лежат в прозрачной коробочке – смотрите и любуйтесь, рядом надпись: из коллекции Джаспера Джонса. Продали, небось, за пару центов – важна реклама.

Впрочем, «Нью-Йорк Таймс» 24 дала ругательную рецензию на эту выставку. Пресса здесь никого не щадит. Дорогой Игорь! Большой тебе поклон от Люды. Пиши нам. Что интересного происходит в Париже, что делаешь сам, как живут художники. Вопросов много, и взаимная информация полезна. Если тебе что-нибудь нужно и мы в состоянии помочь, не стесняйся, сообщи. Твои Люда и Саша.

Дорогой Георгий Дионисович!

Большое спасибо за деньги, я их получил, и для меня сейчас это очень своевременно.

Я работаю и начинаю входить в курс здешней жизни. Никакой тоски, тем более ностальгии, которой мы так остерегаемся в Москве, пока и в помине нет. Здесь так много интересного, что совсем не до ностальгии. Открылся новый музей Modern Art. Там есть и русский авангард 20-х годов. В том числе (временно) из запасов Третьяковки. Надо жить во Франции, чтобы иметь возможность увидеть то, что прячется в России.

С грустью узналось, что вы скоро покидаете Москву. Я понимаю необходимость и неизбежность этого, но всё-таки Ваше отсутствие там будет невосполнимо. Ваш дом, Ваша коллекция были как оазис среди пустыни.

Я всё-таки верю, что всё, что там сейчас происходит, когда-нибудь кончится. Тогда будет всё по-другому, Ваши труды не пропадут даром, мы ещё увидим музей Вашего имени. Желаю Вам хорошего здоровья.

Игорь, здравствуй. Совсем отчаялся дописаться до тебя по почте. Три письма в ответ на № 8 ушли без ответа от тебя. У меня началась война с ГБ. Увезли меня на машине в лес и требовали работать на них. Я отказался. Тогда «объявили войну», мне грозили, говорили, что «пожалею очень». И вот уж после этого ничего не осталось, как попросить вызов из-за границы. Даже несмотря на реакцию матери. А тут ещё и Серёжу [Есаяна] проводили. Состояние было ужасное. Оно и сейчас не лучше. Что делать? Как быть с матерью? А как быть с отъездом? Да и что ждёт нас там? Белле – 50. Игорю – 15. Да и потяну ли в тех условиях за троих? Даже ехать куда, и то не решили. То ли Израиль, то ли Штаты, или Франция, или Австрия, наконец? Я, кроме польского, не знаю никакого, Игорь да Белла немного английский. Вот и всё. А при моём комплексе совсем уж кажусь беспомощным. Но и здесь всё уж невмоготу. Кошмар сплошной. Что ты можешь нам посоветовать? <…>

Милый Игорёк! Я не ждала, что Алик напишет такое отчаянное письмо. Вообще-то он держится бодро, даже сделал довольно много интересных работ – графики. Он просил Алика С. [Сидорова] их сфотографировать и послать тебе, но, видимо, как-то это всё пропало. У нас теперь на улице [М. Грузинская, 28 – Горком графиков] часто выставляют – была интересная выставка «20» 25 – ты о них, может быть, слышал. Перед этим была выставка графики, и на неё взяли три Аликовых работы. Вообще, интерес к этим выставкам огромен – часами стоят на холоде, почти без надежды попасть. Я тоже выставляюсь среди художников-педагогов во Дворце, но, разумеется, это не идёт ни в какое сравнение с тем, что происходит на Западе. Там наша стряпня может показаться устарелой и смешной. Недавно на Кузнецком была выставка Романовской, её мужа, и вообще «левого МОСХа». Интерес к выставке тоже был большой, но, к сожалению, много дряни нанесли в книгу отзывов. <…>

Пиши. Ты знаешь, что для нас вести от тебя. Целую. Белла.

Дорогой мой Боря! Дорогая Люся! Здравствуйте!

<…> Итак, Боря, отвечаю на твои вопросы. Я не считаю ошибкой всё то, что я делал в Москве в последние годы. Приехав в Париж, я не почувствовал никакой художественной неполноценности, хотя я ставлю это не в заслугу себе, а в вину Парижу. Больше того, все мои последние работы (в фотографиях) здесь никому не нравятся, и это меня радует.

(А как иначе: прибежал, увидел – все бегут в другую сторону; скорее догонять, что ли?)

Наверное, Париж в принципе тоже провинциален сейчас. Но здесь есть неимоверное разнообразие, всё открыто, доступно. И самое главное – здесь другой строй и совсем другое отношение к художникам. В Москве каждый из нас как закупоренный, мы почти не знаем, что делается рядом. Какое уж тут самосознание. Наверное, искусство – это всё вместе, в совокупности, все направления. Каждое направление как ветка на дереве. Они и должны быть направлены в разные стороны и противоположные друг другу, иначе дерево было бы однобоким. А так они уравновешивают сами себя. Более поздние ветки повторяют направления более старых. А ствол, их объединяющий, – один. В Москве по провинциальности набрасываются на каждое новое ответвление, но оно, конечно, и чем дальше, тем слабее. Лишь то, что вверх, в центре, – всегда растёт. Мне всегда хотелось дорваться до самого нового, до самого современного. Посмотреть, пощупать, узнать, потом отойти в сторону и заняться своим делом, но уже со спокойной душой. Новое часто бывает внешним или эрзацем. <…>

Боря. Я не теряю внутреннюю связь ни с кем из вас. Мне непонятно, почему Слава [Лебедев] не ответил на моё письмо. Ты мне обещал прислать фотографии. Где ж они?

Ещё один ответ на твой вопрос. Ты спрашиваешь, как выглядят русские на фоне западного искусства (на выставках нонконформистов). Провинциально, запоздало и бедновато. Работы старые, далеко не лучшие, в основном социально-критического направления, современные передвижники. В то же время, если бы собрать действительно всё лучшее, что есть сейчас в Москве, – прозвучало бы, и очень.