Чтение онлайн

Здравствуй, дорогой Игорь!

Извини, что я навязал тебе тяжёлую обузу и отнял время. Мои друзья благодарят тебя. Они мне рассказали немного о тебе. Для меня эта информация очень ценная. Я как бы всё время мысленно сравниваю Америку с Европой. Меня очень интересуют ваши галереи, художники. Не скажу, чтобы здесь у меня возникли новые художественные привязанности. Американские художники очень увлечены модернизмом. Часто – это модерн во имя модерна. Ситуация отчасти напоминает Россию эпохи футуризма. Но мои суждения, возможно, затрагивают лишь частности – полной картины у меня нет. Возможно, эти тенденции имеют место и в Европе. Французское искусство меня интересует в особенности, т. к. французские художники оказывали на нас наиболее сильное влияние. Может, когда-нибудь и сам съезжу в Париж.

У нас с Людой всё хорошо, работаем. Я испытываю, как всегда, трудности с материалами и технологией. Техническая часть у меня слабое звено. Скульптор должен много уметь и знать. В художественной жизни у нас ничего интересного не происходит. (Я имею в виду выходцев из России – это всё много хуже, чем даже в Москве.) Скорей бы уж был нормальный язык, чтобы общаться с местными художниками. (Пользы будет несравненно больше.)

Может быть, скоро Лёня Соков выскочит оттуда. (Вызов на него лежит как будто в голландском посольстве.) Я скучаю по друзьям. Нужны умные зрители. У меня их здесь нет. <…>

Твой Саша

Игорь, здравствуй.

<…> Игорь, опять письмо идёт с оказией. Надеюсь, не как с Николь – какое легкомыслие с её стороны, ей Богу! Мы всё ещё под впечатлением от твоих писем. Всех. Заработала с «лунника» обратная связь. Тонны информации. Чрезвычайно интересно и «волнительно». Даже хочу снять копии с других твоих писем. Для себя. Казалось бы – все это знали, вернее угадывали. Вот твои письма – и всё подтвердилось. Нет преувеличения. Дикая, звериная животная жизнь. Не жизнь – прозябание. Вот эпизод. Папаша, лет 30-ти, выводит из детсада мальчика в колготках и резиновых сапогах. Всё время зло дёргает его за руку и шипит: «Я тебе говорил – не водись с синистами. Не водись». Елей на сердце редактора «Правды».

Пустые весенние выставки. Порнография наоборот в кинотеатрах. Маразм спектаклей. Новое – огромные очереди в книжных магазинах за классикой. На Кузнецком, на улице постоянно стоит очередь. Квартирные выставки вроде приказали долго жить. Ни слуху, ни духу. Славу Л. [Лебедева] в Союз не взяли. Сказали – «не умеете рисовать».

В газетах переход на откровенное (может ещё быть), не завуалированное враньё. Уже и Дудко стал сотрудником гестапо и валютчиком. Нескрываемое желание арестов и расстрелов. Ещё новое в городах – улицы наводнены пустующими стоящими такси с растерянными шофёрами. После повышения платы на 100% – почти полный бойкот населением. Наверное, пока. <…>

Дорогой Иван!

Посылаю тебе каталог парижской биеннале. Выставка на 90% состоит из фотографий, остальное телевизоры и кино. Фотография уже вытеснила все другие виды изобразительности. Один художник так и сделал: всю отведённую ему комнату засыпал фотографиями старыми, из семейных альбомов, там же намешаны и животные, и пейзажи, и эротические. Зрители ходят аккуратно, стараясь не наступать, наклоняются, берут в руки, рассматривают. Сам же автор, когда заходит, то разгребает их ногами, подбрасывает в воздух. Кажется, это уже пик. Следующую такую выставку можно будет назвать выставкой художественной фотографии, с этой стороны действительно всё интересно и особенно великолепные цветные фото американцев. Это мода, а мода быстро выходит из моды. На остальных выставках более демократично. Крайний авангард занимает не больше места и пользуется не большим влиянием в жизни художественной, чем маоизм и троцкизм в политической.

Я здесь уже год. В общих чертах Алик [Сидоров] знает всё о моей жизни. Получилось так, что первый год я здесь прожил на деньги фонда. 3 месяца Толстовский фонд, 6 месяцев Франц. орг. пом. эмигрантам и 3 месяца католическая организация. Теперь я должен сам думать о себе, но я более спокоен, чем раньше. У меня уже есть друзья, знакомые, которые не дадут пропасть. Кроме того, я уже начинаю понемногу ориентироваться в этой жизни. Самый главный камень преткновения – медлительность моей работы. Чтобы преуспевать, надо продавать и продавать, много и регулярно. Все коммерческие художники именно этим и выигрывают. Шемякин, например. Дело, как правило, не в высоких ценах, а в количестве продаваемого; в графике, при тиражировании, это ещё легче. Представь себе, что приходит маршан или коллекционеры и у тебя покупают все двадцать работ. Ты остаёшься ни с чем, деньги рано или поздно расходуются, а тебе надо выставляться, тебе надо показывать что-то, когда к тебе приходят. Желательно, чтобы у тебя через год было ещё 20 работ или более. Вот в таком я положении, работаю я медленно. Кроме того, у меня какое-то нежелание продавать работы, расставаться с ними. Поэтому я тяну. На предложения иногда отвечаю неопределённо и больше надеюсь на экономию в расходах.

Надежды касательно первой выставки были у меня связаны с Жаком [Мелконяном], но он вот исчез, и я не знаю ни о нём, ни о наших делах ничего определённого.

Но мой пример совершенно нетипичный, другие живут здесь и преуспевают по-другому, я среди них, наверное, самый неделовой.

Жизнью доволен. Чем дальше, тем больше убеждаюсь, что для меня – уехать было единственным выходом, там для меня не оставалось ни малейшей щёлочки, никакой надежды на просвет.

Я теперь лучше понимаю Сашу Косолапова. Все мы, уехавшие, первое время остаёмся сами по себе, как бы в пустоте, и как художники тоже. Но это явление временное, это проходит, заводятся знакомства, осваивается язык.

О Венеции я уже писал. Вы вызвали очень большой интерес, особенно после публикации во Flash Art, но нет работ, вернее очень мало.

Приехала Н. [Николь]. Звонила, но увидимся только через два дня. Она передала твоё согласие. Надеюсь, при встрече она мне всё расскажет более подробно о вашей жизни. У меня почти оборвалась связь со всеми. Я уже в течение 4-5 месяцев не получал писем из Москвы и не знаю, доходили ли мои.

<…> Ваш Игорь

Дорогой Игорь,

Я очень сожалею, что тебя не было в Париже, в то время как я специально приехал, чтобы провести день с тобой и обсуждать наши проблемы. Я получил твоё письмо и сожалею, что не ответил, но я всё время в разъездах. С нашей последней встречи я был два раза в Москве, и мы говорили о нашем проекте. Для Алика дело это непростое. Только Рима, Валерий [Герловины] и Иван Чуйков смогли приготовить что-то. Иван был занят «официальной» работой, и у него не было времени для нашего журнала.

Я всё-таки смог увезти несколько рисунков для проекта сериографий, которые я хочу напечатать в Германии. Может, нам удастся сделать несколько вещей для Венеции.

Кроме того, я получил телеграмму и звонок из Венеции, но меня тогда не было дома. Я пытался перезвонить, ответа не было.

По поводу твоих скульптур. Я предлагаю, чтобы ты приехал в Женеву, затем мы поедем на моей машине в Венецию, надо только выбрать дату, которая нас обоих устроит.

Фотографии, которые мне сделали, – две работы, находящиеся в моей коллекции, – отличного качества, и я хочу тебе их показать.

У меня ещё 17 [неразборчиво] картин и скульптур. Я вернусь 15-16 февраля и прошу тебя встретиться со мной.

Дружески, Жак

Дорогой Григорий, здравствуй!

Получил под Новый год ваши письма, настолько осторожные, что не было охоты отвечать. Потом досада прошла, но времени не было.

Вы все спрашиваете, когда вернусь? Не знаю, пока в Союзе такой режим, как сейчас, – не вернусь. Жить в клетке надоело. Здесь я свободен, будут деньги – поеду в Японию, в Америку, посмотрю мир. Здесь нет никаких препятствий.