Чтение онлайн

Абсурдность этого решения была отмечена рядом ученых, включая Джона МакУортера, в прекрасной статье в The Atlantic {183} . Эта публикация заставила Принстон выпустить довольно жалкое заявление, которое звучит почти как отказ от своих слов {184} .

Зададим вопрос на почти эпистемологическом (или, по крайней мере, педагогическом) уровне: возможно ли изучать (см. сайт Принстона) «историю, язык, литературу и мысль Древней Греции и Рима» без изучения языков? А если кто-то решит попытаться, как далеко он сможет продвинуться? Что можно узнать о Древней Греции или Риме, не зная их языков?

Можно узнать о них ровно то, что знали люди в Средние века. Как известно, вопреки стереотипному представлению о Средневековье как о темных веках, люди той эпохи были очарованы Античностью. Но они в большинстве своем не знали древнегреческого, а те, кто знал латынь, не имели специальной историко-филологической подготовки. Я имею в виду, что клирики не умели отличить латынь, которой пользовались сами, от древней латыни (и тем более не различали варианты латыни, бывшие в ходу на протяжении античного периода). К тому же они были неспособны отделить (или не были заинтересованы в этом) свой мир от античного. Единственное различие, которое они видели, заключалось в том, что древним было отказано в спасении. Вспомните великолепный пассаж из четвертой песни «Ада», где выведены языческие авторы, включая Вергилия, которыми Данте восхищается в ужасном одиночестве «высокого замка», куда сам же их и поместил. Борхес в своих «Девяти эссе о Данте» посвятил этому несколько прекрасных страниц.

Таким образом, в результате Античность воспринимается как часть мира, который тебя окружает, а не как нечто иное. На эту присвоенную Античность можно спроецировать все свои фантазии, все свои проблемы… или все свои банальности. Вспомните удручающую скудость рассуждений о том, как античная философия могла бы помочь нам во время самоизоляции («древнегреческие философы предложили бы нам посмотреть на небо» {185} и т. д.). Все это вполне невинно, это даже может дать толчок к развитию воображения и творчеству (например, средневековые люди были невероятно креативны, когда говорили об Античности), поэтому я ничего не имею против – пока это не начинают выдавать за науку. Невозможно познать мир, не зная его языка. Это известно любому, у кого был роман с иностранцем. Если вы не говорите на одном языке с любимым, вам всегда будет недоставать чего-то, чтобы понять его.

Иными словами, можно, конечно, изучать «историю, литературу и мысль Древней Греции и Рима», не изучая их языков. Но тот, кто предпримет такую попытку, останется ждать у порога, как герой рассказа Кафки «Перед законом». Конечно, я могу начать знакомиться с историей, словом, литературой и т. д. арабской, китайской или японской цивилизации, не пытаясь освоить соответствующий язык. Но я никогда не смогу утверждать, что стал профессионалом в исследовании этих цивилизаций. Я останусь любителем. В этом нет ничего постыдного. Но любитель не профессионал, а в университете должны готовить профессионалов.

Развивая предыдущий вопрос, спрошу: почему языки занимают настолько важное место в наших отношениях с древнегреческой и древнеримской цивилизацией? Почему у нас сложилось впечатление, что именно в них содержится некая суть, ключ к пониманию античного духа?

Это фундаментальный вопрос. Я не думаю, что важность латыни и древнегреческого языка связана с тем, что в них, как вы говорите, содержится «ключ к пониманию античного духа». Эта важность заключается в том, что они – ключ к пониманию духа всей нашей культуры. Хотим мы того или нет, но слова, понятия, образы, категории, ценности, которыми мы мыслим, унаследованы от Античности. Так что одно из двух. Либо мы не способны осознать этот определяющий фактор – и тогда наше поведение не будет отличаться от поведения машин с искусственным интеллектом, которые выполняют задачи, заданные программным обеспечением. Либо мы способны осознать эту предопределенность, а значит, не можем и дистанцироваться от нее, объективировать ее, абстрагироваться от нее там, где это необходимо, – короче говоря, быть свободными. Долго можно перечислять тех, кто, будучи свободен духом, постоянно черпал из классических источников – и тем лучше понимал специфику современности. Карл Маркс читал Аппиана, Клемансо – Демосфена, де Голль – Цезаря. Именно в этом смысле я, как и Лучано Канфора, считаю филологию «самой подрывной из всех дисциплин» {186} . Она служит фундаментом для подрывной философии, то есть философии, достойной этого звания. Но это уже другая история.

Возвращаясь к вашему вопросу: если наша история – это история свободы, история бурная и все еще незавершенная, то появление «филологического момента» между временем, когда Лоренцо Валла доказал фальсификацию Константинова дара (1440), и временем, когда Спиноза в «Богословско-политическом трактате» (1670) заложил основы критики Библии {187} , – ключевой этап этой истории, давший результат, который невозможно пересмотреть. Какой бы регресс мы ни наблюдали, филологическое сознание уцелеет.

Думаю, именно в этом заключается важность древнегреческого и латыни для наших отношений с греко-римской Античностью. Это чувствуют все люди, даже не очень образованные. Есть бесчисленные свидетельства тех, кто преподавал эти языки в неблагополучных районах. Они говорят, что, правильно построив обучение, им можно сразу заинтересовать и детей, и их родителей. Если же эти предметы удаляются из программы, у учащихся возникает ощущение, будто их сознание калечат.

И последний вопрос: можно ли расценивать это решение Принстона как более общий признак медленного падения интереса к изучению древнегреческого и латыни?

Очень интересно проследить за тем, как началось постепенное снижение масштабов их изучения, а прежде всего – за риторикой, которая за этим стояла {188} . Это произошло еще в эпоху Просвещения, когда Дидро и Кондорсе пришли к выводу, что нет никакой причины преподавать эти предметы детям из низших классов {189} . В XIX веке Токвиль опасался, что люди будут искать в Античности примеры политического радикализма, что, конечно, выглядело нежелательно в глазах этого видного либерала {190} . Вильгельм II во времена триумфа Altertumswissenschaft провозгласил, что хочет обучать не «молодых греков» и «молодых римлян», а «молодых немцев» {191} .

Во всех этих случаях латынь и древнегреческий, вопреки расхожему мнению, не просто бесполезные знания. На самом деле они опасны. Они подрывают установление определенного социального порядка. Для этого порядка, известного нам по России Екатерины II (Дидро), революционной Франции (Кондорсе), Франции или Германии эпохи модерна (Токвиль и Вильгельм II), всегда характерна определенная прогрессивность – чисто материальная, технологическая, неэгалитарная. Латынь и древнегреческий – самые необычные палки в колесах, с которыми этому порядку пришлось столкнуться. Не только потому, что они помогают нам понять, что определяет наше мышление. Но также и потому, что они создают в жизни тех, кто их изучает, недоступную другим территорию, время, не подчиняющееся никаким материальным, утилитарным императивам. Это время игры, происходящей в той «промежуточной зоне между сном и бодрствованием», которую Дональд Винникотт назвал переходным пространством игры культуры и мысли {192} .

Изучение древнегреческого языка и латыни, когда-то бывшее уделом аристократии, на короткое время стало доступно всем ученикам средней школы, и поэтому-то его постоянно критикуют, сокращают и реорганизуют. Я же считаю, что этот предмет нужно не просто защищать, но и восстанавливать там, где он был упразднен.

Насчет того, что Принстон больше не требует от магистров знания древнегреческого или латыни… по-моему, это просто смешно. Эта мера призвана привлечь в университет больше студентов, но уровень знаний при этом неизбежно ухудшится, а обвинят в этом возросшее присутствие меньшинств. Будут сетовать: «Раньше классические исследования были такими строгими и интеллектуальными… Теперь эта дисциплина исчезла… Она больше не привлекает столько талантливых людей, как раньше…» Еще более нелепым выглядит отказ от развития у студентов единственного профессионального навыка, востребованного на рынке труда. Вы либо знаете латынь и греческий, либо нет. Соискателям из числа меньшинств и так труднее получить работу в этой области и удержаться на ней, а без знания древних языков они будут ущемлены еще сильнее.

Обучаясь на классическом отделении, я сталкивалась с расизмом. Правда, я не уверена, что дело было именно в расизме. Возможно, эта неприязнь ко мне объяснялась мизогинией или чувством классового превосходства. Думаю, имели место все три причины, хотя и затрудняюсь определить, какая из них преобладала в каждый конкретный момент. В целом я училась на довольно прогрессивных факультетах. Полагаю, что это делает проблему еще более серьезной, потому что, хотя меня и пригласили сесть за парту, во время учебы мне часто затыкали рот или стыдили меня. Мне было тяжело это выдерживать, я бы предпочла, чтобы меня отчислили.